Эль-Альферес сидел неподвижно, наклонившись вперед, и прислушивался к шуму удалявшихся шагов. Когда они затихли совершенно, он встал и обратился к Рамиресу и офицерам, также внимательно прислушивавшимся.

— Да ниспошлет Господь благословение Свое на дела наши! — проговорил он и набожно осенил себя крестным знамением. — Теперь наш черед, господа!

— Мы готовы, — разом отвечали все трое.

Эль-Альферес окинул взглядом опустевший сарай. Пулькеро, содержатель его, частью из любопытства, частью от того, что ничего другого ему не оставалось делать, забился в самый дальний угол и наблюдал оттуда за всеми движениями своих необычных посетителей.

— Эй, ты, поди-ка сюда! — подозвал его Эль-Альферес.

Пулькеро стащил с головы свою соломенную шляпу и поспешил повиноваться.

— Что угодно вам, ваше сиятельство?

— Хочу задать тебе вопрос.

— Как вам будет угодно.

— Любишь деньги?

— Гм! Еще бы, как же их не любить! — отвечал он и изобразил на своей плутовской роже гримасу, долженствовавшую заменить улыбку.

— Ну, вот тебе золотой в двадцать долларов. Только, когда мы уйдем, ты должен сидеть как чурбан одну минуту, а то дорого поплатишься за свое любопытство; и затем ты должен быть и слеп, и нем, и глух относительно всего, что здесь происходило.

— Помилуйте, — низко кланяясь, отвечал пулькеро, — как же, я понимаю, помилуйте, ваше сиятельство, — и спрятав золотой в карман, почтенный пулькеро немного отошел в сторону.

Со времени ухода Ягуара оба офицера пришли в чрезвычайное беспокойство, которое они даже не старались скрыть. Но Эль-Альферес делал вид, что не замечает этого, лицо его, напротив, сияло.

Действительно, предприятие, на которое они решились в сообществе со смелым авантюристом, начинало казаться им не только безрассудным, но и просто бессмысленным, особенно с тех пор, как он по-рыцарски отпустил с Ягуаром тридцать человек, которые им были, как они думали, необходимы.

Эль-Альферес посмотрел внимательно на офицеров.

— Что с вами, господа? — сказал он им с улыбкой. — Взбодритесь, храбрые моряки, а то — caspita! — на вас лица нет; краше в гроб кладут, а мы ведь еще живы, кажется.

— Это правда. Но мы все равно что мертвые, — ясно ответил дон Серафин.

Эль-Альферес нахмурился.

— Стало быть, вы трусите? — надменно спросил он.

— Мы трусим… боимся… не смерти, но неудачи.

— Это зависит от меня, головой ручаюсь вам за успех.

— Мы хорошо знаем, на что вы способны, сеньор, но ведь нас только четверо, и в конце концов…

— А экипаж на баркасе?

— Это так, но экипаж баркаса состоит всего из шестнадцати человек.

— Этого достаточно.

— О-о! Если бы это было так, но я не надеюсь…

— Короче: да или нет, следуете ли вы за мной во что бы то ни стало?

— Мы жертвуем жизнью нашей.

— Итак, что бы ни случилось, вы с нами?

— Что бы ни случилось.

— Прекрасно.

Эль-Альферес на минуту задумался и затем обратился к пулькеро, который все еще стоял невдалеке, перебирая шляпу.

— Не приносили ли чего-нибудь для передачи мне? — спросил он его.

— Да, ваше сиятельство, сегодня, где-то около вечерни, принес один человек в сумке за плечами посылку.

— Где же она?

— Так как он сказал мне, что в ней находятся чрезвычайно важные вещи, то я положил ее в своей комнате, чтобы никто не украл ее.

— Веди меня в свою комнату.

— Как вам будет угодно, ваше сиятельство.

— Senores caballeros, — обратился Эль-Альферес к обоим офицерам и Рамиресу, — подождите меня здесь, я вернусь через десять минут.

И не дожидаясь ответа, он дал знак пулькеро вести его и быстро вышел.

Все трое оставшихся молчали. Офицерами вновь овладело недовольство, и они с беспокойством оглядывались вокруг себя. Время никогда не останавливается в своем течении, оно быстро летело и пока совершались описываемые события. Проходила ночь, первые проблески зари чуть-чуть осветили закоптелые стены пулькерии, на улицах появились рано проснувшиеся, наиболее заботливые о делах своих обыватели. Солнце готовилось выплыть из-за горизонта и вновь разлить удушающий дневной зной.

— Скоро ведь день, — заметил дон Серафин, с беспокойством качая головой.

— Это все равно, — отвечал Рамирес.

— Как, все равно? — с изумлением воскликнул дон Серафин. — Мне кажется, что для нашего предприятия лучше всего тьма и тайна.

— Разумеется, — подтвердил и дон Кристобаль, — если мы будем ждать рассвета, то какое уж тут предприятие.

Рамирес повел плечами.

— Вы не знаете человека, под начало которого вы добровольно поступили, — отвечал он гордо и хвастливо, — он только за невозможные дела и берется.