Итак, мы катили втроем, и Рено не открывал рта. Он взял щенка к себе на колени и молча гладил его, целовал в мордочку, в лобик, в глаза, прижимался к нему щекой, снова целовал.

Когда девочка сошла у подъезда своей гостиницы и поблагодарила меня, нам оставалось проехать всего метров пятьсот до нашего отеля. Рено, по-прежнему прижимавший к себе песика, свободнее развалился на сиденье.

– Ну что, довольна?
– тихо бросил он, и голос его прозвучал так глухо, так мрачно, что я ничего не ответила и поняла, что никаких признаний не воспоследует.

Через час, уже к концу обеда на террасе отеля, где у нас был свой столик, Рено завел со мной разговор о дальней экскурсии к югу, где можно осмотреть порт-цитадель; ему уже давно хотелось там побывать, да нам все как-то не удавалось выбраться.

– Ладно, поедем завтра,- согласилась я.- Выедем пораньше утром. Иначе мы к полуночи не вернемся, дорога все время петляет.

– Нет, едем сейчас же, скажи, чтобы тебе подали кофе. Возьмем только по смене белья и зубные щетки. В случае чего там и переночуем.

– Послушай, я не против, но, по-моему, не стоит зря рисковать. А вдруг не будет свободных номеров.

– Переночуем в машине.

– Это по такой-то жаре?

Он протянул руку, прикрыл ладонью мою кисть, лежавшую на скатерти, и устремил на меня взгляд, которому я так плохо умела сопротивляться. И я услышала его слова, произнесенные не его обычным тоном, а таким же, как в машине:

– Мама, ну прошу тебя.

Мы вернулись только через два дня.

Когда наступил конец нашего пребывания на Корсике, а наступил он скоро, мы не смогли вернуться домой на самолете из-за Пирио: нам жалко было сдавать его в багаж. Но перспектива поездки по морю радовала Рено, она смягчала горечь возвращения. Отплывали мы из того же города, где на аэродроме месяц назад приземлился наш самолет. Перед посадкой на судно мы пообедали в ресторане на набережной, на открытом воздухе, и это как-то приблизило нас к дому. Толпа непривычных для нашего глаза людей обтекала наш столик. Рено заметил в толпе множество юношей и девушек, своих сверстников.

– Может, здесь есть университет?

– Университет - не думаю, но лицей есть наверняка. И по-моему, даже превосходный лицей.

Рено удивили мои слова, слишком стремительно вторглись наши фон-вертовские будни в ту жизнь, какую мы вели на курорте. Я догадывалась, что сердце его осталось здесь, хотя воспоминание о той девушке, которую он, возможно, никогда больше не увидит, было тут ни при чем. В памяти Рено останется наш отель, прилепившийся высоко на горе, наш полинезийский пляж, наши поездки по пустынным дорогам, наши возвращения уже при луне, в любой час ночи, наши завтраки в лоджии, где висел холодильник,- словом, весь этот удивительный бивуак нашего перемирия, разбитый на горе над морем и над временем.

– Надо будет вернуться сюда,- задумчиво произнес он и, свесив руку, вслепую нашарил морду своего песика.

Наша каюта на пароходе так накалилась в течение дня, что никак не желала охлаждаться. И пахло здесь, как в танке, из-за всех этих металлических перегородок, трубок, болтов. Когда пароход отчаливал, мы вышли на палубу. Промелькнули огни города, потом описали полукруг, словно бы дрейфуя в ночном мраке, словно бы слал нам прощальный привет далекий уже берег, смотревший вслед нам, уезжавшим. Мы дали себе месяц жизни на курорте, мы возвращались из дальнего путешествия.

У нас не хватило духу спуститься в каюту. Нам выдали шезлонги, мы выбрали себе укромное местечко, накинули на ноги пледы, так как открытое море уже слало нам свое свежее дыхание, и это придавало романтический характер нашему путешествию, словно мы действительно собирались пересечь океан. Я даже не развернула парижскую газету, хотя нарочно купила ее в порту, а ведь света лампочки хватило бы для чтения. Я размечталась. Целых двадцать лет я не ездила по морю, и Рено тоже не знал этого способа передвижения, как и большинство его сверстников. Пять дней, что провела я на пароходе, когда возвращалась из Нью-Йорка в Гавр, столь памятные дни моей жизни, вышли мне навстречу. Они говорили мне о той, прежней Агнессе, которую я совлекла с себя, о том времени, когда Рено еще не было на свете, когда общая наша судьба существовала лишь как одна из возможностей, но когда не поздно было еще вмешаться, может быть, даже переиначить ее. Оба эти столь различные морские путешествия, тогдашнее и сегодняшнее, как бы обрамляли всю историю нашей жизни; в их раму был заключен и тот день исходный день моей подлинной жизни, начавшейся с первым биением сердца ребенка у меня под сердцем.

Я смотрела на Рено, уже почти юношу, он был здесь, рядом со мной, плед на его коленях оттопыривался, обрисовывая тельце щенка; как раз в эту минуту Рено открыл глаза.

– Спал, Рено?

– Нет, не спал.

– Я хочу тебе сообщить одну вещь.

Он перекатил голову по спинке шезлонга, взглянул на меня.

– Я все обдумала. Только глупцы не способны пересматривать свои решения. Я выступлю свидетелем на процессе Патрика. В том самом плане, который устраивает моих родственников.

– Шутишь!

Рено не шевельнулся. Я почувствовала, что воспоминания об истории с "кадиллаком" были далеки от него, того, что он думал за минуту до этого, но достаточно оказалось моей коротенькой фразы, что бы все снова всплыло в его памяти.

– Хочешь сделать мне приятное?

– Да. Но не только поэтому. Возможно, я была не права, не дав своего согласия. В конце концов твоя теория оправдывается.

Я тоже не отрывала головы от спинки шезлонга, так мы и разговаривали, не поворачиваясь друг к другу, просто мирно беседовали под размеренное пыхтение парохода. И теперешний тон, так не похожий на тот, в каком велся наш спор в Фон-Верте, показал мне, как мы оба постарели с тех пор или, вернее, как возросла наша уверенность друг в друге.