– И если хочешь, Рено, можешь со мной поехать.

– Тебе так будет лучше?

– Дело не в этом. Но мысль мне подал ты. Помнишь?

– Да, но это было так давно.

– Всего два месяца назад.

– Я вот что тебе скажу... Нет, я на тебя полагаюсь. И буду ждать тебя дома.

– Впрочем, это не так-то скоро. У тебя будет самый разгар учения.

Мой сын снова закрыл глаза. И добавил, не подымая век, что в конце концов я была права. Через несколько минут я убедилась, что ритм его дыхания замедлился. Я бесшумно поднялась с шезлонга. Даже песик не шелохнулся. Я сложила газету и ухитрилась потихоньку подсунуть ее за край иллюминатора, откуда на нас падал свет, и глазницы Рено стали в полумраке как два темных пятна.

Мне пришлось быстро окунуться в действительность. Те слова, что я сказала Рено, стоили мне не так уж дорого, но это было еще не все, вернее, это было просто ничто. Мне говорили о сроках, сообщали об этапах, которые предстояло пройти: начало расследования, вызов к следователю, которому нанесет визит по этому поводу адвокат Патрика, а для этого надо еще сообщить адвокату, что я переменила мнение. Теперь, когда решение было уже принято, я предпочла бы кончить все эти процедуры как можно скорее. Телефонный звонок моему адвокату из Фон-Верта, тому самому, который вел мое первое дело против семейства Буссарделей, охладил мое нетерпение. Оказывается, поймать его можно где-то далеко от Парижа: он отдыхал. Хорошо еще, что я условилась о дне встречи, оживила давно почивший механизм, словом, сделала первый шаг, который повлечет за собой и другие. После этого телефонного звонка надо было действовать дальше.

Мой советчик, с которым я не имела за все эти годы дела, был далек от мысли, что я все еще думаю о том опротестованном завещании. Но он сразу догадался, что я мечу на наследство. Слова, оброненные моей невесткой Анриеттой, о том, что я смогу извлечь выгоду из своего вмешательства, мало-помалу пустили ростки в моем мозгу, хотя я запрещала себе об этом думать, слова эти вели свою подспудную работу, а моя тревога за будущее сына, умиление, с каким я теперь вспоминала предсмертную волю его двоюродной бабки, все это вместе взятое сделало свое дело. Когда в свое время против меня возбудили процесс, чтобы аннулировать завещание тети Эммы, ссылаясь на непризнание отцовства Ксавье, я, жалкая невежда, ничего не смыслившая в юридических тонкостях, буквально парализованная неожиданностью и отвращением, меньше всего думавшая тогда о материальной стороне жизни и не привычная к делам, была защищена куда хуже, чем теперь, и сознавала это.

– Ага, посмотрим, посмотрим,- ответил мне с того конца провода мой адвокат, одновременно и клюнувший на предложение, и готовый в случае чего отстраниться.- Я не слишком хорошо помню все обстоятельства дела, надо будет порыться в бумагах. На первый взгляд уже то, что к вам обратились, заставляет задуматься. Дело открывает возможность если не для мировой сделки, то во всяком случае для пересмотра. Позвоните-ка мне в контору в первых числах октября.

А пока что я снова взялась за работу, потом Рено пошел в лицей в класс философии. Начал он неплохо. В его интересах произошел определенный сдвиг, теперь они даже превосходили школьные требования. Он притаскивал домой самые неожиданные для меня журналы, расширял круг чтения. В разговорах с ним я нередко упоминала имя Поля Гру, и однажды вечером Рено, к великому моему изумлению, подсунул мне под нос его статью.

– Прочти и скажи, что ты по этому поводу думаешь.

Мне что-то не так уж не терпелось упиваться опусами своего ворчливого клиента. Словом, статью я не прочла, и на следующий день Рено, привыкший к тому, что я все больше и больше считаюсь с его мнением, удивился такому отсутствию рвения с моей стороны.

– У меня времени не было. Неужели это действительно так интересно?

– Ясно, интересно, раз я тебе рекомендую прочесть.

Мы сидели за столом, теперь накрывали уже в комнатах. Летний сезон кончился, и наши обеды под шелковицами возобновятся не раньше будущей весны, когда проклюнутся первые листочки. Скоро начнем отапливать дом, в нижнем этаже толстые своды долго хранили дневное тепло, но, если я поздно засиживалась за работой у себя в кабинете на втором этаже, приходилось включать радиатор. Рено до сих пор спал с открытым окном, он любил, чтобы ночью было свежо. Хотя по общему мнению осень - пора печальная, я полюбила нынешнюю осень за то, что мне было особенно приятно возвращаться к нашим старым привычкам.

Мне казалось, будто меня увлекает какое-то глубинное течение. Но я беспрерывно прислушивалась к себе. Не было ли безумием с моей стороны вновь искушать судьбу, живя вот так, по-прежнему в тесной близости с сыном? Но что же делать, с другой стороны? Могла ли я изгнать его, перевести в другой лицей только по той причине, что мы слишком любим друг друга?

Вместе с Ирмой, которая несла на вытянутых руках суповую миску, в столовую ворвалось благоухание супа с зеленью.

– Первый раз в сезоне!
– заявила она.- Пусть мадам загадает желание. И ты тоже, философ.

Ирма гордилась тем, что тот, за кем она присматривала еще в те времена, когда он только-только начал играть в песочек, достиг таких высоких степеней науки, будто формирование его личности началось именно с их далеких игр в прятки.

– Ну?
– спросила я, наливая себе суп.- Что же такое он рассказывает в своей статье?

– Он не рассказывает, а обличает. Представь себе...
– Рено, усердно поглощавший суп, отложил свой отчет, потом снова приступил к рассказу, не утеряв нити.
– Представь себе, некоторые породы животных вот-вот исчезнут.

– В наших широтах?
– рассеянно спросила я.

– Я тебе не о наших широтах говорю, потрудись, пожалуйста, слушать... Хотя Поль Гру указывает на этот факт мимоходом, но и в наших тоже. Слыхала о ягнятнике бородатом? Это хищная птица, он даже больше орла... Передай мне, пожалуйста, пармезан... Так вот, ягнятников осталось всего несколько пар в Пиренеях и две на Корсике: их выследили, мы могли бы с тобой их увидеть. Но самое страшное положение создалось в Новой Зеландии, на Борнео и на Суматре.