– А ты знаешь, что твоя мать уже была замужем?
– говорит Вуди.

– Да, - говорю.
– Знаю.

– Нынче с ними со всеми так, - говорит он.
– Спят и видят, как бы развестись.

– Похоже на то, - говорю.

Вуди бросил сигарету, отшвырнул ее носком черно-белой туфли. Поднял глаза на меня и улыбнулся так, как улыбался еще в доме, так, словно бы он что-то знает, но тебе нипочем не скажет, улыбнулся так, что тебе делалось погано оттого, что ты не Вуди и ни в жизнь им не станешь.

И вот тут-то из дома вышел отец. По-прежнему в клетчатой охотничьей куртке и вязаной шапке, только лицо у него стало белое как мел, никогда больше не видел, чтобы у человека так побелело лицо. Вот какая странность. Я почувствовал, что он сломался изнутри, потому что вид у него был поврежденный, такой, словно он себя каким-то манером покалечил.

Следом за ним из двери вышла мама и остановилась в круге света на верхней ступеньке. В платье морской волны, это платье я видел в окне - прежде я его на ней ни разу не видел, - поверх она надела короткое пальто, в руке несла чемодан. Она посмотрела на меня и покачала головой, но так, чтобы никто, кроме меня, не заметил: вроде как бы давала знак, что сейчас лучше помолчать.

Отец - руки в карманах - пошел прямиком к Вуди. На меня и не поглядел.

– Чем на жизнь зарабатываешь?
– говорит, а сам почти вплотную к Вуди подошел. Еще чуть-чуть, и его куртка Вудиной рубашки коснется.

– В ВВС служу, - говорит Вуди.

Поглядел на меня, потом на отца. Увидел, что отец на взводе.

– А сегодня у тебя выходной, так надо понимать?
– говорит отец.

Еще надвинулся на Вуди, руки из карманов не вынимает. И как толканет Вуди грудью, и Вуди вроде не противится - позволяет отцу себя толкать.

– Нет, - говорит и покачал головой.

Я посмотрел на маму. Она стояла, смотрела на них. Можно подумать, ей отдан приказ, и она ему повинуется. Она не улыбалась мне, хотя, я так думаю, думала обо мне, и от этого мне стало не по себе.

– Ты что?
– говорит отец; он стоял лицом к лицу с Вуди, прямо-таки лицом к лицу, и голос у него был сдавленный, точно ему трудно говорить.
– Ты что себе думаешь? Ты что, совсем ничего не соображаешь?

Вынул из куртки револьвер, ткнул Вуди в подбородок, в мягкую выемку под ним, да так, что лицо Вуди задралось, но руки не вскинулись, кулаки не сжались.

– Не знаю, что с тобой сделать, - говорит отец.
– Ума не приложу, что с тобой сделать. Просто-таки ума не приложу.

Впрочем, мне казалось, он хотел только продержать Вуди вот так вот здесь, а там что-то да и переломится или он сумеет забыть всю эту историю, а ничего другого сделать и не хотел.

Отец взвел курок и еще сильнее вдавил ствол во впадинку под подбородком Вуди, дышал ему в лицо; мама стояла в круге света с чемоданом, взгляд ее был прикован к ним, мой - тоже. Так прошло, должно быть, с полминуты.

Тут мама и говорит:

– Джек, хватит, кончай это. Хватит.

Отец сверлил Вуди взглядом - казалось, он хочет вынудить Вуди что-то предпринять: пусть тот стронется с места, повернется к нему спиной, сделает что-то, что угодно, лишь бы покончить с этим, и тогда отец и сам положит этому конец. Отец глаза сощурил, зубы сцепил, губы раздвинул - изобразил улыбку.

– Ты чокнутый, да?
– говорит отец.
– Ты, чтоб тебя, чокнутый, вот ты кто. Ты ее любишь, и ты тоже. Да? Да, чокнутый? Да? Скажи, любишь ее? Скажи, что любишь! Скажи, что любишь, и, если так, я вышибу твои поганые мозги .

– Коли на то пошло, - Вуди говорит.
– Нет. Коли на то пошло.

– Не любит он меня, Джек. Будет тебе, - говорит мама. Она если и волновалась, то не подавала виду. И опять покачала головой - дала мне знак. Она, я так думаю, не думала, что отец пристрелит Вуди. И Вуди, я думаю, так не думал. Никто, я думаю, так не думал, кроме самого отца. Зато он, я думаю, так думал и обмозговывал, как к этому приступиться.

Вдруг отец как крутанется - блестят мать глаза, бегают, но револьвер от Вудиного лица не отнимает. Испугался, я так думаю, испугался, что делает не то, и все испортит, и выйдет только хуже, и ничего взглядом он этим не добьется.

– Уходишь, - кричит он ей.
– Вот почему ты вещички собрала. Проваливай. Давай, давай.

– Джеки утром идти в школу, - говорит мама; голос нисколько не повысила. И, ни слова не сказав никому из нас, подхватила чемодан, вышла из круга света и, обогнув угол, скрылась в зарослях диких маслин, рядами убегавших в пшеничное поле.

Отец оглянулся, посмотрел на меня - я стоял, где стоял, на гравии, - его, похоже, удивило, что я не пошел вслед за мамой к Вудиной машине. Но я тогда и думать об этом не думал - позже, было дело, думал. Позже думал: что бы мне уйти с ней - глядишь, у них тогда все решилось бы иначе. Только я с ней не ушел.