— Но ты же не рубишь голову курице, чтобы приготовить себе обед? — спросил Гидеон. — На каком-то этапе даже такая жестокость становится невыносимой.

— Да, но быть может, кровь — это всего лишь символ. Художественная интерпретация. Возможно, они черпают чистую, трансформированную энергию — скажем, чистую АТФ — это еще предстоит выяснить. Так или иначе, нынешнее человечество — это просто субстрат, на котором существует нечто совсем иное.

— Пожалуйста, — сказал Оливия, — ну пожалуйста! Я не могу больше этого слушать… ведь если это правда…

Симон увидел, что ее трясет.

— Если это правда, у нас появляется хоть какая-то надежда, — возразил Винер.

— Не нужно мне такой надежды… не хочу я…

— Хватит на сегодня, — вмешался Коменски, — уведи ее, Наташа.

Наташа встала из-за стола, обняла Оливию за плечи.

— Пойдем…

Они молча вышли. Винер выразительно взглянул на Симона, но тот лишь пожал плечами, провожая взглядом двух удаляющихся женщин. Коменски вздохнул и произнес:

— Все, что ты говоришь, очень интересно, Винер. Но пока совершенно непроверяемо. На чем ты основываешь свои выводы? Вот на этой фикции?

— Это не фикция, — уверенно сказал Винер. — И я докажу вам. Дайте мне несколько дней, Коменски.

Коменски пожал плечами:

— Кто же тебе мешает? Если имеется непротиворечивая гипотеза, почему бы ее не проверить?

— Перед тем, как отмести, — тихонько сказал Гидеон.

— Хорошо, — Винер вздернул голову, — посмотрим. Я заберу книгу, Симон.

— Да пожалуйста, — сказал Симон, — Бога ради… В архивах наверняка еще найдется дюжина страшилок того же рода.

Винер, не опускаясь до возражений, молча удалился с книгой под мышкой.

— А что, — тихонько проговорил Гидеон, — в этом что-то есть…

— Ничего в этом нет, — резко сказал Симон, — одно больное воображение.

— Почему ты не допускаешь…

— Да если бы и впрямь было что-то в этом роде, то суеверия были бы всеобщи. А они процветают только здесь, в горах. И то, возможно, потому, что когда-то ими прикармливали туристов… Если поверить Лагранжу, на равнине совершенно иные суеверия. А здесь. Уж такое это место… Песни западных славян, все такое…

— Посмотри на его белую шею — видишь на ней кровавую рану? Это зуб вурдалака, поверь мне, — зловеще произнес Гидеон. И миролюбиво добавил: — И все-таки, почему бы не поговорить по этому поводу с Лагранжем? Может, мы просто недостаточно хорошо его расспросили? Потому что не знали, о чем спрашивать?

— Гидеон, ну неужто ты веришь в эту чушь? Винер хватается за соломинку. Да и соломинка-то эта знаешь ли… одна иллюзия.

— Я бы и не поверил… — Гидеон смущенно покосился на него. — Но… — голос его упал до шепота. — У меня такое чувство, что за нами кто-то наблюдает.

— Мы все напряжены до предела… Это обычная паранойя.

— Знаешь, как в старину говорили, — возразил Гидеон, — Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят… В любом случае, пусть развлекается. Хоть какая-то цель, пусть и ложная. Ты же знаешь…

— Маниакальная идея — это еще не цель. «Мы все цепляемся за любую соломинку», — подумал он.

— Он говорит, всего лишь несколько дней, — успокоил его Гидеон. Симон усмехнулся.

— А что, — спросил он, — у нас впереди вечность, а, Гидеон?

«Тьма, — подумал он, — та же тьма, что глядела на них с орбиты — темная, лежащая за терминатором поверхность ночной планеты, где нет ни единого огонька там, где должно было бы раскинуться море огней — причудливые фейерверки больших городов, рассыпные огни мобилей, светящиеся личинки судов, пересекающих океаны… Мы все гадали, что же это такое, погасившее все огни, могло произойти, а потом сами погрузились в эту тьму — и нет от нее спасения… Теперь, должно быть, с орбиты можно разглядеть их базу — один-единственый хрупкий кокон света, дрожащий под напором первобытного мрака, но этот свет все истончается, гаснет, а времени все меньше… и скоро его не останется совсем».

— Как вы себя чувствуете? — спросил Симон. Старая Урсула пожала плечами.

— А как я могу себя чувствовать? В моем возрасте человек уже почти ничего и не чувствует.

Она сидела на лавке, аккуратно наматывая высохшими руками пряжу на веретено. Движения были механическими, привычными, и Симону было не по себе — слепой взгляд старухи был обращен на него и дальше — в молчаливую глубину, которой нет названия.

— Пришел спрашивать? — спокойно сказала она.

— В общем, да, — признался Симон.

— Так спрашивай. Тот, что приходил вчера, тоже спрашивал. Но он слышит один ответ, ты — Другой.

— Он, — сказал Симон, — тот, что приходил вчера, наткнулся на старое предание. О вампирах… По-моему, оно существует у вас испокон веку.

— А ты ему и не поверил.

— Не люблю верить на слово.

— Иногда, — заметила старуха, — проще поверить на слово, чем проверять самому.

— Все равно, — нетерпеливо сказал Симон, — я хочу услышать это от вас. Нечисть — вампиры, упыри, вурдалаки… Неужто вы с ними сталкивались?