— Не ходите туда! Не ходите!

Гидеон потрепал его по голове.

— Все в порядке, малый.

Он попытался осторожно высвободиться, но Зденко вцепился ему в рукав мертвой хваткой.

— Вы не понимаете, — всхипывал он, — туда нельзя! Вам нельзя…

Староста развернулся и дал Зденко ленивый тумак, он даже не размахнулся как следует, но мальчишка заскулил и откатился в сторону.

— Прошу прощенья, хозяин, — извинился Михей. — Это я виноват. Недоглядел. Распустили мальца…

— Зачем вы так? — поморщившись, сказал Гидеон.

— Старших, — назидательно произнес Михей, — уважать надобно. Если каждый будет так соваться… Убери мальца, Мечко.

Один из парней молча подошел к всхлипываю-щему на земле мальчишке, схватил его за ухо и потащил прочь.

Зденко отчаянно и бесполезно колотил кулачками по охватившим его огромным ручищам, выкрикивая:

— Нельзя туда! Не ходите! Плохо будет!

— Удержу не знают, паскудники, — мрачно сказал староста и обернулся к Коменски, безошибочно признав в нем начальника.

— Ну что, хозяин, пошли что ли? Он потащил малого обратно в лес, подумал Симон, он и выбежал-то из лесу, не из деревни. Деревня покинута… Возможно на время, возможно, навсегда. Они там все прячутся, в лесу… предпочли убраться подальше. Может, предприятие опасней, чем мы думали… гораздо опасней…

Староста обернулся и поглядел ему в глаза:

— Может, вы испугались? Так и скажите.

— Нет, — сказал Симон, — просто хотелось бы…

— Нам-то что? Мы же для вас стараемся.

— …знать подробнее, как все будет.

— Да мы уж почти на месте. Придете, узнаете. Из тени, отбрасываемой вершиной горы, выплыла золотящаяся на солнце луговина, на которой, словно алые брызги, были разбросаны пятна горных маков. В фиолетовой густой тени притаилась добротно сработанная овчарня — створки ворот были распахнуты.

— Если все правильно сделать, они скоро будут здесь, — пояснил староста.

— Ясно, — кивнул Коменски, — что же надо делать?

— Вам — зайти внутрь. Мы и без вас управимся.

— Так бывает? — тихонько спросил Коменски у Симона.

— В общем, да, — неохотно ответил тот, — есть обряды, не предназначенные для посторонних глаз… но…

— Вы идете или нет? — раздраженно спросил староста.

Он первым зашел в темное нутро овчарни и высек огонь, запалив свечу. Остальные его люди отошли в сторону, тогда как Симон со своими спутниками топтались на пороге, не решаясь войти внутрь, хоть сырая полутьма овчарни и расцвела пляшущими оранжевыми тенями.

Оливия положила пальцы на запястье Симона.

— Мне это не нравится, — шепотом сказала она. Староста обернулся — свечу он держал в руке, не обращая внимания на горячий воск, капающий на пальцы, и подсвеченное снизу лицо его неожиданно стало похоже на посмертную маску.

— Они придут, только если сделать все как положено, — сказал он.

Коменски первым решительно переступил через порог, за ним, поддерживая Наташу, шагнул Гидеон.

Симон обернулся — их сопровождающие подошли ближе и теперь стояли плотной группой, загораживая путь к отступлению. Он обнял Оливию за плечи и двинулся следом.

За стенками овчарни ритмично запели — в песне не было того многоголосья, что в прошлый раз, но оттого, что в нее вступили только мужские голоса, которым тут же начало вторить дальнее горное эхо, энергичная мелодия казалась не менее завораживающей.

Крохотные окошки были прорублены высоко под потолком — через них можно было разглядеть клочок неба — равнодушный и синий.

Откуда-то явственно потянуло дымом, и Симон не удивился — ритмичная песня была прочно связана в его сознании с тем давним огненным действом… Все же, он спросил старосту:

— Это что, входит в вызывание?

— Да, — сказал Михей. — Тише.

Симон умолк, почувствовав, как горячие пальцы Оливии отчаянно сжали его руку.

Окошки заволокло дымом, сизые клубы просочились внутрь, и Симон невольно закашлялся. Стало светло, очень светло, но он уже не понимал — то ли этот нестерпимый свет льется с неба, то ли крышу лижут языки пламени.

— Я сдержал свое слово, чужеземцы, — сурово сказал староста. — Они пришли.

И резко отпрянул назад, к выходу. Симон, внезапно опомнившись, бросился за ним, но Оливия по-прежнему отчаянно цеплялась за его руку, и он тщетно пытался освободиться. Тогда он закричал:

— Держите его!

Но никто не пошевелился — все так и продолжали растерянно озираться, кашляя и задыхаясь в дыму, лишь Гидеон сделал какое-то неуверенное движение, пытаясь заступить старосте дорогу, но тот резко толкнул его в плечо и ужом выскользнул наружу. Дверь овчарни захлопнулась и Симон услышал, как створки ее содрогнулись, припертые снаружи тяжелым брусом.