Отсюда и г-н Форст (о нем я своевременно писала, да он, как немец, чувствует органическое "влечение, род недуга" к большевизму... русскому), отсюда и этот махровый дурак мистер Гуд, разъезжающий в поезде Троцкого и, купленный вниманием добрых большевиков к его особе, - весь растекшийся от умиления.

Нет! пришлите, голубчики, кого-нибудь "инкогнито". Пришлите не к ним - а к нам. Пусть поживут, как мы живем. Пусть увидят, что мы все видим. Пусть полюбуются и как существует "смысл" страны - ее интеллигенция. Вот будет дело.

А приезжающие к большевикам... могли бы и не трудиться. Пусть читают, не двигаясь с места, большевистские прокламации. Совершенно так же будут "осведомлены".

Неужели и добровольцев не найдется для "инкогнито"?

Кричу, никогда не кончу кричать об этом!

Н. И. говорит: "...они (белые) не понимают... они думают, что тут еще остались живые люди..."

Живых людей не связанных по рукам и ногам - здесь нет. А связанных, с кляпом во рту, ждущих только первой помощи - о, этих довольно! Такие "живые" люди почти все, кто еще жив физически.

Опять и опять вызываю добровольцев на "инкогнито"! Но предупреждаю: риск громадный. Весьма возможно, что тех, кто не успеет подохнуть (с непривычки это - в момент) - того свяжут или законопатят, как нас. Доведут быстро до троглодитства и абсурда.

Мы недвижны и безгласны, мы (вместе с народом нашим) вряд ли уже достойны называться людьми - но мы еще живы, и - мы знаем, знаем...

Вот точная формула: если в Европе может, в XX веке, существовать страна с таким феноменальным, в истории небывалым, всеобщим рабством, и Европа этого не понимает, или это принимает - Европа должна провалиться. И туда ей и дорога.

Да, рабство. Физическое убиение духа, всякой личности, всего, что отличает человека от животного. Разрушение, обвал всей культуры. Бесчисленные тела белых негров.

Да что мне, что я оборванная, голодная, дрожащая от холода? Что - мне? Это ли страдание? Да я уж и не думаю об этом. Такой вздор, легко переносимый, страшный для слабых, избалованных европейцев. Не для нас. Есть ужас ужаснейший. Тупой ужас потери лица человеческого. И моего лица, - и всех, всех кругом...

Мы лежим и бормочем, как мертвецы у Достоевского, бессмысленный "бобок... бобок..."

Гроб на салазках. Везут родные. Надо же схоронить. Гроб на прокат. Еще есть?

Бабы, роя рвы в грязи: "а зачем тут окопы-то ефти?" Инструктор равнодушно: "да тут белые в 30 верстах".

Индия? Евреи в Египте? Негры в Америке? Сколько веков до Р. Хр.? Кто - мы? Где - мы? Когда - мы?

При свете ночника. Странно, такая слабость, что почти ничего не понимаю. Надо стряхнуть.

Последние дрова. Последний керосин (в ночниках). Есть еще дрова, большие чурки, но некому их распилить и расколоть. Да и пилы нету.

Ш-скую выпустили. Держали в трех тюрьмах, с уголовными и проститутками. Оказалось потом, что за то, что у нее есть какой-то двоюродный брат (а она с ним не видится), который хотел перейти финляндскую границу. Мужа ее, арестованного за то же, потеряли в списках.

Они оба - муж и жена, - очень интеллигентные люди, создатели одной из самых популярных в Петербурге гимназий и детского сада. Большевики, полуразрушив заведение, превратив его в "большевистскую школу", оставили чету Ш. заведующими.

Кстати еще о большевистских школах. Это, с известной точки зрения, самое отвратительное из большевистских деяний. Разрушение вперед, изничтожение будущих поколений. Не говоря уже о детских телах (что уж говорить, и так ясно!) - но происходит систематическое внутреннее разлагательство. Детям внушается беззаконие и принцип "силы, как права". Фактически дети превращены в толпу хулиганов. Разврат в этих школах - такой, что сам Горький плюет и ужасается, я уже писала.

Девочки 12-13 лет оказываются беременными или сифилитичками. Ведь бывшие институты и женские гимназии механически, сразу, сливают с мужскими школами и с уличной толпой подростков, всего повидавших - юных хулиганов, - вот общий, первый принцип создания "нормальной" большевистской школы. Никакого "ученья" в этих школах не происходит, да и не может происходить, кроме декоративного, для коммунистов-контролеров, которые налетают и зорко следят: ведется ли школа в коммунистическом духе, поют ли дети "Интернационал" и не висит ли где в углу забытая икона. Насчет ученья - большевики, кажется, и сами понимают, что нельзя учиться

1) без книг, 2) без света, 3) в температуре, в которой замерзают чернила, 4) с распухшими руками и ногами, обернутыми тряпками, 5) с теми жалкими отбросами, которые посылаются раз в день в школу (знаменитое большевистское "питание детей!") и, наконец, с малым количеством обалделых, беспомощных, качающихся от голода учительниц, понимающих одно: что ничего решительно тут нельзя сделать. Просто - служба; проклятая "советская" служба - или немедленная гибель. Учителей нет совершенно естественно: старые умерли, все более молодые мобилизованы.