Чмырёв слушает, запустив пальцы в бороду; ночью борода его кажется грязной, как паутина. Внизу, по гладкой темноте ползёт большой чёрный таракан с огненными лапами, - ползет против течения масляной воды, оставляя за собою серую тень, и дышит искрами. В луга - далеко - выехали рыбаки, лучить рыбу, плавают в пустоте огни.

Звучит тихий голос:

– Ежели бы я был здоровый человек, то полюбил бы какую-нибудь очень тихую девушку, и лежала бы она у меня на коленях, а я бы ей рассказывал всё, о чём душа моя думает... Я бы с нею, знаете, стихами говорил обо всём, ей-богу, честное слово!

– Это - ничего, стихи девице всегда по душе, - одобряет Чмырёв вполголоса.

– Странно это мне, Василий Лукич, родятся люди, живут в беспокойстве и вопреки судьбе, а - к чему? Какой же смысл? Я думаю - каждая жизнь должна иметь свой смысл...

– Д-да!
– говорит печник уверенно, как Братягин, но мягче, ласковее. Верно, смысел не понять, расчёту - не видно! Вся эта улица наша - ни к чему, сгореть бы ей дотла!.. Лавочник - собака в душе своей, а говорит правильно: живут люди наподобие скотов! То есть - до чего я не люблю улицу эту, сказать не могу!.. Грязища, пьянство, распутство, ни тебе дети - при уходе, ни старики - в чести! А - бабы? Дотронуться нельзя! Всякая гулящая аккуратней живёт, чище держит себя... положим - у наших баб работа, а те... ну всё-таки жа! Надо жа себя маленько уважать... а то - в деревнях лучше живут! Там, брат, всё-таки...

Подумав, он добавляет:

– Там немножко жалости есть друг ко другу...

– Здесь - не жалеют, - соглашается Коля, снова зажигая папиросу, и круглыми глазами смотрит в чёрно-синюю глубину.
– Надо мной - смеются, над вами - тоже...

– Смеются - не беда! Кабы умели! А ведь не умеют смеяться-та! Али смешно штаны с пьяного снять, рожу ему смолой намазать или, скажем, обругать человека? В чём тут веселье? Они, брат, не от веселья смеются, а от дикой своей скуки - вот что! Эх, не уважаю эту улицу, гори она дотла!

– И я не люблю, - снова соглашается Коля.

Оба долго молчат. Потом юноша тихо мечтает:

– Как только мамаша скончается...

Но печник безутешно прерывает его:

– С твоей душой, брат, тебе везде одинаково будет, душа у тебя девичья...

Огонь папиросы, вспыхивая всё чаще, дрожит. Откуда-то из города, сверху, доносится пение, тихий плеск медных струн рояля - неясные, малознакомые звуки другой жизни.

– Я говорю ей, - вдруг начинает Коля, - что же вы, Надежда Измаиловна, на рояле не играете? А она - для кого же, говорит, мне играть? Для вас? Так вы в музыке ничего не понимаете.

– Ишь какая, - замечает Чмырёв, усмехаясь.

– Да. Они все такие. Очень злые и обо всём говорят прямо, даже стыдно слушать иной раз. Образование получили, а грубостей не презирают... А ведь верно - для кого играть?

– Нет, - говорит Чмырёв, - это не так! Всегда кто-нибудь найдётся, ты поищи! Нет, браток, надо размышлять иначе. Человек должен жить сердечно, даже в церкви говорится: возводи сердце в гору! А мы его - в грязь, а то прячем! Ты сердца не скрывай, эдак-та никакого соединения не будет.

Чмырёв говорит долго, с великим напряжением, но понять его трудно. Коля и не заботится об этом - не впервые слушает он запутанную речь, и ему тоже, как Братягину, иногда кажется, что печник говорит "юрунду". Но понимая, что за тёмными словами живёт какое-то доброе чувство к людям, к нему, Коля изредка сочувственно, как можно ласковее вздыхает.

– Да. Конечно...

– Ежели что строится, так оно - не зря. Это - надо понять, а без понятия - всё будет вроде твоих бесплодных девиц, все люди - бесплодные и больше ничего. Понял?

– Да, да...

– Следственно - надо доверять людям. Я не про наших, наши люди пустяки, пустой народ, без ядра. А кто строит, тот дорого стоит...

В бесформенной русской душе медленно кружатся, путаются косноязычные мысли, это мысли - старые, христианские, заношенные миром, загрязнённые, но для печника они - новы, он считает их рождёнными его сердцем, они убивают его сон, беспокоя своей тяжёлой вознёй.

Иногда Чмырёв вздыхает, глубоко и тоскливо:

– Эх, кабы грамотен был я да кабы научен, доказал бы я все начала, ей-бо-о!..

Коротка ночь, - ещё недавно погасла заря вечера, и недавно лунный свет лежал на реке, размахнувшейся по лугам, а вот уже на востоке светлеет, и семь звёзд Медведицы потеряли свою яркость. Луна где-то сзади, над городом, река под тенью его черна и бархатна, а вдали - посветлела, и видно, как на рябой воде скользят лодки.

Тянет утренней свежестью, запах её победно заглушает едкие запахи улицы, и только теперь понятно, как они тяжелы.

В монастыре звонят к заутрене, Коля смотрит в небо и говорит, смущённо улыбаясь: