Шрифт:
– Так значит вы тоже отдаете себе отчет в том, что спите? Я правильно понял?
– Да, - ответил из темноты голос Рика.
– и это страшно. Все так засыпают, но не все просыпаются. Я теперь знаю, что если человек погибает во сне, то он умирает и на самом деле, - он сделал паузу. Из мрака комнаты послышался какой-то непонятный всхлип, а потом опять тихий голос Рика. Так погиб Лешка, мой друг, там, в поезде.
– Ну засыпают-то не все, - заметил Виктор.
– У меня есть подозрение, что нашего следователя, например, кошмары не мучат. И вообще я ни с кем в жизни не стану об этом разговаривать, пока не увижу его здесь, во сне, а там, если он мне снится, то значит и я ему.
– И я, - эхом отозвался Сергей.
– Не кажи "гоп", пока не перепрыгнешь, - ответил Рик.
– А мой младший брат тоже, - вдруг вклинился в разговор Володька.
– Ему раньше снилось, что он на моряка учится, а потом война и...
Сергей слушал и думал, Младший брат!
Младший! У этого мальчика еще и младший брат есть и тоже на фронте.
Хотя они еще, вроде как, до линии фронта не добрались.
– А теперь я и не знаю где он, что с ним, - закончил тираду Володя, закончил и смолк. стало совсем тоскливо.
Виктор вдруг чуть резче перебрал струны и запел:
– Малютка мальчик совсем размяк, Старушка няня над ним хлопочет.
Ему приснилось, что он моряк, Спокойной ночи, спокойной ночи!
Ему приснилось, что он моряк, Спокойной ночи, спокойной ночи!
– Что ты хохмишь, - вспылил Володька на мурлычущего Виктора, тот уже не пел, а перебирал струны и мычал себе под нос.
– И ничего смешного. Не знаю как ты, а я забыл, когда последний раз спал спокойно. Все просыпаюсь, вскакиваю, все время в напряжении.
– Заснет, проснется и снова вскочит, - подал голос Виктор.
– Ему приснилось, что он не спит, Спокойной ночи, спокойной ночи.
Терьярам-тарам, тарам-там-там, Спокойной ночи, спокойной ночи.
Мы вам играем и поем, И между прочим устали очень...
– Витя, - перебил Рик.
– Перестань!
Вова, успокойся!
– Вова, тоже не х... гм... ево, - сообщил Виктор из темноты.
Володька красный от злости, вдруг перестал злиться и риготнул.
– Да ты не сердись, - снова подал голос Виктор, который опять начал перебирать струны.
– Я не на тебя бочки качу. Мне просто очень не нравится, когда я чего-то не понимаю, а сейчас я не понимаю ничего.
– А что тут понимать?
– буркнул Сергей.
– Заснул человек, приснилось ему что-то историческое, что происходило тысячу лет назад и о чем у нас молчат, потом он сам участвует в том, что ему снится и во сне ему пускают пулю в лоб, и он просыпается.
Нет, то есть он уже конечно не просыпается, потому что, когда сон заканчивается, он лежит там, где спокойно заснул, но только мертвый, с той самой дыркой в балде. Потом приезжает полиция.
– И ничего не может понять, - в тон ему продолжил Виктор.
– Орудия убийства нет, следов никаких нет, а убийство, по мнению экспертов, совершено при помощи какого-то допотопного механизма, варварского и примитивного.
– Какой же он примитивный, если он способен столько уничтожить?
– Это другой разговор, но именно по этому вся информация тут же засекречивается, конечно, зачем пугать народ? А народ, с точки зрения власти, это толпа. Толпа непредсказуема, толпа живет по своим законам, толпа может черт знает что натворить, а потому зачем ее нервировать? Толпа должна быть сытой, защищенной, довольной - она должна быть спокойной. А то, что не понятно и пугает своей непонятностью надо скрыть от толпы, а ей сказать: "Не волнуйтесь, живите счастливо, у нас все в полном порядке".
– Но ведь все, кому снятся эти сны и так все знают, как скрыть?
– А это уже психология. Возьми любого самого простого человека, да хотя бы тебя. Тебе снятся сны со всеми вытекающими последствиями, о которых уже говорилось. Ты просыпаешься, тебе плохо, тебе страшно. Что ты делаешь? Бежишь к врачу? В полицию?
Нет, ты садишься и думаешь: "я схожу с ума. Что делать?" - ты не можешь сказать кому-то, что тебе снится. Ты боишься, боишься непонятности снов и боишься, что если ты кому-то скажешь, то тебя сочтут сумасшедшим. Сумасшедших же, как известно, излечить практически не возможно, поэтому тебя тут же сажают в психушку, где ты проведешь остаток жизни. И это тоже сразу засекретят. Ну, охота тебе в дурдом?
– Нет.
– Ну вот, поэтому ты будешь молчать, если конечно не произойдет что-то из ряда вон выходящее, но и тогда ты откроешься только самому близкому человеку, которому веришь на все сто процентов.
– И выяснится, что его терзает тоже самое.
– Ну и что? Вы изольете друг другу душу, поклянетесь хранить тайну и все. Никто не пойдет жаловаться в полицию или еще выше. А если вдруг, что уже совсем невозможно, соберется целая группа людей доверившихся друг другу и узнавших правду, если эта группа пойдет качать права, то ее тут же объявят сумасшедшими фанатиками и пересажают, а потом потихонечку того... В пояс астероидов.