Черная "Волга", в которой сидел Сергей со спутником, отъехала от стоянки возле кафе и медленно двинулась вдоль старой улицы, минуя проезды во дворы, дом с колоннами и красные кирпичные здания.
– Если хочешь, можешь поехать ко мне, - сказал спутник Сергея, глядя внимательно вперед.
– Можешь вообще пожить у меня. Работать будешь в моей мастерской. Оставь на время все твои знакомства, и, вообще, не показывайся никуда.
– - Нет, спасибо. Я поеду домой.
– - Как хочешь. Я бы на твоем месте поступил так. Подожди - я тебя довезу. "Волга" прибавила скорости и ехала сейчас среди шестиэтажных желтых домов с потухшими уже окнами.
– 3десь, пожалуйста, если можно, поезжайте через дворы.
– Хорошо, пожалуйста.
– Вот сюда.
– Так.
– Теперь направо -- и по этой дорожке. Теперь остановите здесь. Это мой подъезд.
– - Может быть, тебя проводить?
– Нет, спасибо, Ефим Ефимыч. Я вам очень благодарен. Может быть, и я вам когда-нибудь отплачу.
– Да что ты. Не за что. Я ничего особенного для тебя не сделал.
– И он ухмыльнулся в усы.

В этот момент во дворе появилась и, подъехав, остановилась неподалеку белая "Волга".
– Ну, мне пора. Это за мной, - Сергей показал глазами на "Волгу". Ефим Ефимыч помрачнел.
– До свидания.
– Всего хорошего.

Сергей поднялся к себе на четвертый этаж. В коридоре он никого не встретил. Открыв ключом дверь, он вошел в коридор своей квартиры и осмотрелся. Ничего подозрительного; все было на своих местах, все вещи были расположены так, как он их оставил. Он взглянул на щетку. Эта обувная щетка висела, когда он уходил, у самой стены, а теперь оказалась уже на самом конце гвоздя.

Он со своей неопределенной улыбкой двинулся в комнату, осмотрелся, посетил кухню, туалет, вошел в ванную. Здесь он пустил в раковину воду, открыв чуть-чуть горячий кран, а сам направившись в зал, стал раздеваться. Вернувшись в ванную комнату, он снял с себя все и встал под душ.

Его мускулистое тело было правильно сложено, и плечи - неожиданно довольно покаты. На правом боку виднелся розоватый рубец. Врач мог заключить по рубцу, что он свидетельствует о прооперированной почке. Внизу живота белел совсем незаметный рубец, указывающий на произведенное в детстве удаление аппендикса. Несмотря на мускулистость, его тело не казалось громоздким, вызывающим отвращение "куском мяса", как у многих "качков", то есть, тех, кто занимается "боди билдинг". В нем даже ощущалось что-то безоружное.

Покончив с душем, Сергей, уже в плавках, на ходу вытирая спину полотенцем, проходит в комнату. Там довольно прохладно. Все вещи создают своим присутствием определенный колорит. Ночь уже давно вошла в свои права. В окне - прямо, чуть правее, - угадывался силуэт шестиэтажного дома. Над ним, выше его, горело множество огоньков. Сбоку, слева, тянулся стоящий под углом еще один шестиэтажный дом. А еще выше, маня бестелесностью и мировым огромом, висело черно-синее, далекое звездное ночное небо.

Назавтра мы можем видеть Сергея в его же комнате, стоящим возле тахты и глядящим вперед. Поперек тахты, вытянув ноги и облокотив голову на подушки, лежит скромного вида, редкой красоты молодое создание.
– Так куда же мы сегодня ... прошвырнемся - вечером?
– А ты куда б хотела пойти?
– Знаешь, в "Меридиане" фильм идет, вроде хороший. Давай сходим туда.
– На сколько? Надо позвонить и узнать. Часов на девять. Кажется, Люда мне говорила, что ходила на девять...
– А не поздно это? Ты помнишь, тогда? Боюсь, что опять будет то же самое.
– Просто нарвались на каких-то идиотов! И потом - кто ж виноват, что в вас, мужчин, Создатель вложил такие гены, что вы чуть что сразу лупите друг друга?
– Я готов следовать своим генам с удовольствием - и сразиться с любым другим самцом за тебя. Но лезть за зря самому в ловушку, добровольно давая себя избить...
– Тебя - избить? А кто это тебя собирается избить. Из-за чего?
– Не знаю.
– Мало ли что бывает? Людям, наверное, делать нечего, вот они кулаками и машут!
– Нет, это не случайность.
– Ах, вот как! Но мне-то ты рассказать можешь, что там у тебя еще такое стряслось?! Страшного ничего не случилось. Ждали меня двое: возле кафе. Ефим Ефимыч там был; он подвез. Но те и сюда потом приезжали. Понаблюдать. В белой "Волге". В той самой, что Саню-стукача в воскресенье "тусовку" нашу подсматривать привозила. С ним двое входили, не те самые, но как братья-близнецы.
– И ты их впустил?!

– Саня под руку мою скользнул, и на кухню, где вся компания сидела, я за ним. А потом иду назад в коридор - там уже двое этих "братьев". Стоят, глазами зыркают.
– Так ведь тусовки-посиделки у всех, не только у тебя. Вот у меня хотя бы. От Василия - так просто не выходят. У него круглые сутки Смольный перед взятием. Или - Зимний перед штурмом. А что от тебя они хотят? Ты хоть имеешь представление?
– Дело мое товарищи мне не показывали. Но думаю, это все оттого, что я слишком много кистью по холсту водил, в ущерб политическому самосознанию. И - главное -- наверное, в неправильном направлении...
– Что -- ?.. Ну! Я же всерьез спрашиваю, а ты все шуточки...
– А я серьезно.
– Да ну!..
– Я совершенно серьезно...
– Так, значит, мазня твоя кому-то всерьез не нравится? Так надо тебя понимать? Да?
– Да. Совершенно верно. Я занимаюсь живописью и рисованием так... как кое-кому не нравится. Только розги тут не метод. Все равно им не вернуть меня в огород с кухни, где видно, для чего нужно то, что на огороде растет. Да и мне самому уже не заставить себя "образумиться". Я ведь не мальчик, которому достаточно только розги под нос. Однако, боюсь, что, если не образумлюсь, наедет, к примеру, на меня белая "Волга", - и будут считать, что вот, образумился, только, мол, слишком поздно...
– Да ты на меня тоску навел! Но, допустим, что то, что ты мне говоришь, не твои фантазии. Рисуй так, как им хочется. А я не умею.
– А ты научись.
– А вдруг не смогу?
– Попробуй.
– --- - А как ты думаешь, это трудно?
– - - Мне откуда знать? Я же еще только в училище. На втором курсе.
– Это невозможно! Лучше тогда вообще разучиться рисовать. Ты, значит, вот так! Не понимаю, чего это люди, если тебе верить, не могут поделить какие-то там штрихи на куске мертвой тряпки. Подумаешь, нарисовал-написал так или иначе! Что бы там ни было, все равно это мертвый холст или кусок бумаги. Стоит ли из-за них живой человеческой жизнью жертвовать?

– Почему одному человеку нужно что-то одно, определенное, то, что он считает своим правом, и он никак не может этого добиться, а другой, даже не задумывающийся над тем, что и почему ему надо, имеет все, на что только укажет его мелкая прихоть? Почему? Почему люди не могут между собой поделить: права, блага, женщин? Даже если одна сторона уступает, другой все кажется мало, мало; власть, какой наделяются люди, их привилегированность в удовлетворении желаний им всегда представляется недостаточной. И не мертвый холст, как ты говоришь, не идеальная субстанция являются ареной битвы, а борьба за души людей: за правду - или против нее, за человечность - или против, борьба одних с насаждением смерти, творением которой являются все системы подавления, а противопоставлением - жизнь, выраженная в искусстве, и борьба других за право и дальше насаждать стереотипы фальши и подавлять искусство из пушек. Вокруг материальных ценностей дерутся, отпихивая друг друга, далеко не лучшие люди. И "хороший" капиталист, и "хороший" директор социалистического предприятия готовы пожертвовать жизнью, здоровьем, счастьем других людей ради намеченной цели. Иначе бы и не подступились к арене этой борьбы. То есть, за деньги и власть сражаются друг с другом только богатые люди. Бедные допускаются лишь к борьбе вокруг духовных ценностей. Этот суррогат оставлен им, чтобы наполнить хоть каким-то смыслом их существование. Таков закон жизни. Моя жизнь без живописи - ничто, темный колодец с бездонной глубиной. Я - выражаясь языком твоего папочки - только скромный солдат. Но и для меня проекты работ, процесс их создания - то же самое, что для бизнесмена миллиардные выгодные сделки, управление денежной империей, его дома, дворцы и яхты. Что могут мне дать взамен наслаждения писать и рисовать то, что я хочу? Потрясающих женщин? Но что такое секс без любви, без обаяния? Любовь - это продолжение моих художественных идей, моих представлений, всей этой насыщенной атмосферы художественного творчества. Забери его - и вместе с ним не станет любви. А без любви мне не нужна даже самая потрясающая женщина. Может быть, в порядке обмена меня поставили бы председателем Ленинградского горисполкома? Но мне это неинтересно. Мне это ни к чему. Что же мне могли бы дать? Отправку на Запад с миллиардом в кармане? Ну, хорошо, может, обладание деньгами, удовольствия и праздность заменили бы мне искусство, а вдруг нет? Вдруг после первых месяцев эйфории я бы очнулся - и понял, что потерял нечто более ценное, чем деньги. Что мне оставалось бы делать? Сброситься с Эйфелевой башни? Так что даже теоретически компромисс невозможен. А на практике, в реальной жизни, никто меня даже и не подумает вознаградить, если отступлюсь. Любая система, а наша - в квадрате, действует с позиции силы. Государство "считает", что жизнь это подарок, который оно может в любой момент отобрать. А тоталитарное государство рассчитывается исключительно этим "подарком"... Если бы деформирующее, уродливое начало убило во мне художника, какой бы оставался для меня смысл в жизни? Мне было бы еще страшнее жить... А теперь им лишь остается сражаться со мной извне. Без творчества жизни для меня как бы не существует. А то, что приемлемо было бы для них - не творчество.

– А тебе не приходила в голову мысль, что ты просто этим оправдываешь свое отшельничество, отказ от общественной жизни, от внешнего мира, ты просто заперся - и сидишь тут, наслаждаясь пустотой своей этой квартиры, думая, что пустота это только то, - что тебя окружает.

– А ты не думаешь, что просто фальсифицируешь ситуацию, хотя должна это чувствовать? Разве я похож на отшельника?

– Иногда на очень веселого отшельника.

– Да?

– А что тут удивительного? Ты нигде не работаешь, сидишь тут в четырех стенах, и вот как только покидаешь их, тут сразу же тебя хотят убить - чтобы ты поменьше выходил из дому... Где уж тут не веселиться! Слушай, а почему бы тебе не устроиться на работу?