Я наморщил лоб, делая вид, будто напрягаю память. На самом деле я и не старался – безнадежное дело. По физике у меня была твердая тройка, да и ту добрая физичка Нинель по прозвищу Баба Копра ставила мне за стенгазеты, которые я в ту пору здорово насобачился рисовать.

– Допустим, – проговорил я. – А что если попробовать именно углубиться в историю? Вы случайно не припоминаете, кто тогда работал вместе с Фроловым?

Павел Валерьевич снисходительно улыбнулся. Кажется, я спорол очевидную глупость. Хотя чего, собственно, ждать от серого гэбиста. Так мне, болезному, так!

– Молодой человек, – Куликов наставительно поднял палец, – вы несколько преувеличиваете мой возраст. К вашему сведению, Фролов старше меня лет на пятнадцать. Так что когда он пришел в Проект, я еще пешком под стол ходил… А что, я так старо выгляжу? – внезапно встревожился он.

– Да нет, – дипломатично соврал я. Выглядел Куликов, увы, на все семьдесят с гаком. Сказывалась, вероятно, напряженная работа на циклотроне. А может, ему просто давно не пересаживали костный мозг от здорового донора – как в том же фильме про девять дней.

Чтобы окончательно не погрязнуть во вранье, я счел подготовительный период исчерпанным и сунул своему собеседнику злосчастный огрызок найденной фотографии. Если он так хорошо знает историю, пусть мне даст консультацию. Мне хотя бы несколько фамилий, и там уж я зацеплюсь…

– Знакомая карточка, – сообщил Куликов, поднося фотографию поближе к глазам. – Ну, этих слева я, конечно же, знаю: Иоффе, Зельдович, Синельников, Тагер, сам Фролов… они все умерли. Великие старики.

Как ни странно, я еще вчера догадался, что людей, изображенных на карточке слева от Фролова, скорее всего, нет в живых. Тех, кто разорвал фотографию пополам, наверняка интересовали другие, живые.

– Павел Валерьевич, – осторожно полюбопытствовал я, – а кто может стоять справа от Фролова? Видите, фото оборвано…

– Вижу, кто-то уже постарался, – Куликов бросил проницательный взгляд на меня, потом задумчиво поглядел в небо, прищурился.

Я молчал и ждал. Видно было, что Павел Валерьевич колеблется. С одной стороны, гэбистам доверять нельзя. Но, с другой стороны, убит человек, и помалкивать тоже подло. Куда ни кинь – всюду клин.

– Предположим, я назову несколько фамилий, – медленно сказал он, не без смущения глядя куда-то в сторону. – Тех, кто мог бы там быть. Я, видите ли, когда бывал дома у Георгия Николаевича, особенно не разглядывал этот снимок, могу теперь ошибиться.

– Вы не волнуйтесь, – деликатно проговорил я. – Вы скажите, и я сам разберусь.

Такой вариант, чувствуется, не очень нравился Куликову. Идиотское опасение сдать хороших людей гэбисту и сделаться доносчиком надежней всякого кляпа не давало ему говорить.

– Вы их будете вызывать к себе на Лубянку? – исподлобья поинтересовался он. – Допрашивать?

«Допрашивать с пристрастием, – произнес я про себя. – Подвешивать на дыбу. Бить плетьми и загонять иголки под ногти. Любимое мое гэбэшное занятие…»

Вслух же я сказал:

– Никого я никуда вызывать не буду. Мне от них ничего не надо.

Я нарочно сделал особое ударение на слове мне, и Куликов это заметил, потому заметно встревожился.

– А кому надо? – спросил он, посмотрев, наконец-то, мне прямо в глаза. Он все еще колебался, удерживаемый треклятым интеллигентским кодексом чести.

– Павел Валерьевич, – твердо проговорил я. – Этот обрывок фотографии мы обнаружили на месте преступления. Полагаю, что тот, кто оторвал половину снимка, имел к убийству Фролова самое непосредственное отношение. Я не знаю, зачем понадобилось уродовать фотографию. Но, уверяю вас, сделано это было не ради шутки.

– Хорошо, – севшим голосом произнес Куликов. – Можете записывать. Сокольский, Бредихин, Григоренко. Кто-то из них или, может быть, все трое…

Я тщательно переписал в блокнот фамилии, уточнил инициалы и примерный возраст. Все трое оказались стариками – немного помоложе Фролова, немного постарше моего собеседника.

– Больше там никого не могло быть? – на всякий случай уточнил я, закрывая блокнот. Как тут же выяснилось, вопрос был далеко не лишним.

– Мог быть еще один, – подумав, сообщил мне Куликов. Лицо у него сделалось виноватым, как у отличника, вдруг забывшего закон Архимеда. – Он тогда, знаете, еще совсем пацаном был, чуть ли не студентом… В 70-е вроде работал в МИФИ… или в ИТЭФе… нет, не припомню…

– А фамилия, фамилия? – предпринял я атаку на куликовский склероз. – Вспомните, пожалуйста, это крайне важно!

Павел Валерьевич напрягся и стал похож на штангиста перед взятием веса. Костяшки его пальцев побелели, настолько крепко он сжал кулаки.

«Ну же, ну!» – мысленно подбодрил его я.

Победил, однако, склероз.

– Не по-о-омню, – стыдливо прошептал Куликов. – Звали его как будто Валентином… Фролов еще в разговорах называл его Валей… А фамилия… такая простая русская фамилия…