– К сожалению, это невозможно, – произнес самый младший Борис Львович. – Последней волей деда была просьба передать все в Политехнический. И если по каким-то причинам передать не удастся, все эти бумаги надлежало сжечь, как не представляющие никакой исторической ценности. Дедушка, знаете ли, был большим педантом.

– Политехнический отказался? – немедленно понял я.

– Вот именно, – развел руками новый хозяин квартиры. – Они сказали, что у них и так нет помещений и фонды ломятся от экспонатов. А Сокольский – все-таки не Курчатов. Так что бывайте здоровы!

– Сожгли? – догадался я.

– Пришлось, – кивнул внук. – Как и было завещано. Может быть, я и зря это делал… Но дед успел взять с меня слово…

Ясно, подумал я. Внук – человек чести. Все пересмотрел, а потом честно спалил. Выполнил, значит, последнюю волю.

– А вы сами тоже физик? – полюбопытствовал я.

– Ну что вы! – развел руками внук. – К физике меня никогда не тянуло. Я – визажист.

– Это что-то, связанное с цветами? – деликатно осведомился я, рискуя ненароком выявить опять свою гэбэшную дурь.

– Это что-то, связанное с лицом, – вежливо снизошел к моей глупости Борис Львович-внук. – Наука или искусство, как вам будет угодно. Нет ничего более поддающегося трансформации, чем человеческий облик. Лицо способно постоянно меняться, в этом его прелесть. Вот смотрите…

Он взял с ближайшего столика пару женских заколок для волос, какую-то коробочку, пахнущую терпкой парфюмерией, на несколько секунд отвернулся от меня, что-то такое сделал со своим лицом, затем повернулся и…

Передо мной был уже другое человек, почти не напоминающий моего собеседника. Вглядевшись, я понял, что в самом лице изменилась лишь какая-то малость: чуть опустились уголки губ, на лбу возникло несколько складок, вьющиеся волосы перестали налезать на лоб. Однако этих ничтожных и мастерских изменений оказалось вполне достаточно.

– Гениально, – сказал я вполне искренне.

– Пустяки, – отмахнулся безо всякого самодовольства Сокольский. – Рутина. Но от клиенток отбоя нет, – он провел рукой по лицу и восстановил свой прежний облик, я даже не успел понять как. – Женщине, знаете ли, постоянно хочется разнообразия, изменчивости. Один день ей нравится быть такой, другой день – другой. Пластическая хирургия делает лицо раз и навсегда, а визажист может сделать целую палитру новых лиц – и все без скальпеля. Мы можем очень многое… Правда, моей Симочке, – тут голос Бориса Львовича предательски дрогнул, – на это на все наплевать. Все пишет и пишет. Даже в зеркало не взглянет, а уж на меня…

От дальнейшего невольного вмешательства в личную жизнь визажиста меня спас звонок в дверь. Такса соскочила со своего пуфика и, радостно гавкая, кинулась в прихожую. Туда же зашлепал и хозяин квартиры, бормоча на ходу слова извинения. По дороге он зацепился рукавом за угол резного буфета, с трудом высвободился и добрался до дверей уже без приключений. Я проследил за ним взглядом, любопытствуя, не сама ли поэтесса Симочка пожаловала. Но, судя по возбужденным возгласам, это были наверняка клиентки – в количестве трех штук. И в возрасте от тридцати и выше.

– Борис Львович, Борис Львович! – защебетали они прямо с порога. – Мы знаем, что вы сегодня не принимаете, но тут такой случай…

Две дамы из трех были достаточно миловидными, зато третьей, самой шумной, не помогла бы и пластическая хирургия. Я догадался, что пора откланяться. С нулевым, заметьте, результатом. Если не считать своего минутного приобщения к тайнам визажизма.

Я просочился мимо дам к выходу и пальчиком поманил Бориса Львовича на лестничную площадку. Любознательная такса устремилась было за нами следом, но хозяин строго цыкнул на нее, и гладкая мордочка втянулась обратно за дверь.

– Простите за беспокойство, – сказал я.

– Какое уж там беспокойство, – Сокольский бросил взгляд на профессорскую табличку. – Надо бы, конечно, ее снять, но рука не поднимается. Дед ее собственноручно повесил, как только переехал сюда пять лет назад из большой квартиры на Тверской, тогда еще Горького. Там-то она смотрелась симпатичнее…

«Ага», – подумал я, радуясь собственной проницательности. Чуяло мое сердце, что золоченая табличка знавала лучшие времена.

Учтиво попрощавшись с хозяином и выслушав на прощание пожелание заходить, если мне, Лаптеву, понадобится его, Сокольского, профессиональная визажистская помощь, я пешком спустился вниз. Машина моя, припаркованная вблизи рынка, оказалась на месте и даже цела, не помята и не поцарапана. Вблизи нее, правда, вертелся лопоухий паренек в кожаной турецкой куртке, влюбленными глазами посматривая на фары моего «жигуля». В руке юноша баюкал нечто вроде портативной отвертки.

– Башку откручу, – грозно пообещал я, упреждая преступные намерения юного ворюги. Можно было бы, конечно, дождаться, пока он начнет делать свое черное дело, взять его с поличным, отвести в милицию и передать в руки коллег майора Окуня. Но сейчас у меня не было времени даже для того, чтобы просто накостылять наглецу по шее.

Паренек, признав во мне хозяина тачки, разочарованно сплюнул и, бросив прощальный взгляд на фары, удалился, посвистывая. Забираясь в салон своего автомобиля, я с горечью подумал о нашей молодежи, за которой мы совершенно не следим. У нас в Управлении существует, конечно, пресловутый отдел Ц, который, по идее, должен скрытно курировать молодежные объединения и даже внедрять туда свою агентуру. Однако в отделе этом работают, по преимуществу, бывшие сотрудники упраздненной пятерки и еще более бывшие комсомольские секретари. Попробуй-ка, внедри хоть одного из этих мордатых хоть куда-нибудь! Я хихикнул про себя, представив любого из цэшников в крутом рокерском прикиде. Картинка! Самая просторная кожаная куртка не вместит ни одного из этих пузанов. А платят цэшникам, между прочим, поболее, чем нам. Вероятно, с целью сохранения опытных кадров. Вдруг однажды придется восстанавливать пятерку? Так специалисты – вот они, даже раздобрели на казенных харчах. Удобно. Вообще в нашем Управлении сидят на хорошей зарплате о-о-очень много предусмотрительных людей в разных званиях. Они все предусматривают да рассчитывают, потому-то для работы у них совсем не остается времени. И приходится вкалывать нам с Филиковым. Капитализм, разделение труда…