– Сиськи толстые, - удивленно-негромко сказал мальчик и погрозил привязанному из-за двери кулачком.
– Вонючка.

Набрав побольше воздуха и зажав пальцами нос, он решительно потянул на себя дверь и шагнул за порог. Выждал немного, принюхался. Вонь показалась ему слабой и нестрашной. Крадучись, мальчик подошел к привязанному ближе. Тело было совсем не таким огромным, как увиделось в первый раз, - просто слишком белым, полным и рыхлым. На груди, на ребрах, бедрах и руках ярко горели пятна черно-фиолетовых синяков; несколько свежих ссадин затянулись уже ломкой корочкой спекшейся крови.

Лицо привязанного осталось почти нетронутым. Упитанное, по-хомячьи округлое и гладкое, с отвислыми мешочками дряблых щек, покрытых бесцветной щетиной, темными складками подглазий и лоснящимся подбородком, который утопал в ожиревшей шее, оно напоминало мясную маску, небрежно налепленную на скрытый под нею костяк. Высокий и гладкий лоб переходил в глянцево-влажную лысину, обросшую растрепанными клочьями седых волос, а посредине красовалась огромная ссадина, напоминавшая родимое пятно.

Рот привязанного был заклеен широкой полосой липкой ленты, а глаза - закрыты.

Страх уже почти прошел; стараясь определить, дышит привязанный или нет, мальчик долго всматривался в его молочно-бледный круглый живот, но движения, казалось, не было. Он сделал шаг вперед; еще шаг, и еще; протянул руку, чтобы дотронуться до привязанного и разбудить, если тот спит... Внезапно из тьмы дальнего угла, слипшейся в нагромождении мешков и рухляди, завизжало:

– Диз-з-ззз! Диз-з-ззз! Диз-з-ззз!!

Громыхнув сапогом, на самую середину мастерской, под лампу, выскочил угловатый, нескладный мужчина, худой и длиннорукий, в приплюснутой кепке и мятом пиджаке на голое тело, прижимая к уху черную трубку мобильного, увенчанную тупым отростком антенны:

– Да!
– захрипел он и суетливо затоптался на месте, быстро двигая в воздухе свободной левой рукой: - Иван, ну мать же твою так, а, Иван! Где вы? Га? Чиво?
– он замолчал, вслушиваясь в смутный треск чужого голоса и переступая безостановочно с ноги на ногу, словно стоял босой на муравейнике. На вид мужчине было лет сорок; узкое лошадиное лицо его покрывал грубый, землистого оттенка, загар. С каждой новой услышанной фразой мужчина кривил рот, собирая кожу глубокими морщинами и задирая верхнюю губу над редкими и желтыми прокуренными зубами.
– Ну трахомудия!
– невесело проговорил он, наконец, и вздохнул.
– А чиво мне с ним делать? И ему жрать же чего-то надо... Да ты сам вот, сам вот сиди тут и стереги, понял? Которую ночь уже не сплю, типает всего, как эта... Я ж с малым тут на руках, один тут... А его хрен поймет, синеть, вроде, начал... там где эта, на руках, на ногах... Вы когда, ну? Ну, когда забирать уже? Ты, Ваня, ты мне не говори "как в Афгане", понял? Мы там все кровью харкали, хватит с меня. Сам ты терпения наберись, козел!

Он отнял от уха телефон и длинно сплюнул сквозь зубы - плевок чвякнул об пол у самых ног мальчика, плеснув каплями в стороны.

– Папк?
– испуганно прошептал мальчик, глядя на плевок, распластавшийся мертвой жабой.

– Ты?
– мужчина застыл в нелепой позе, разбросав руки в стороны и приоткрыв рот.
– Ты... эта... откуда здесь взялся вообще?

Мальчик быстро-быстро заморгал, чувствуя, как снова подгибаются и немеют колени.

– Я ничего, папк, - сбивчиво захныкал он, теребя майку.
– Я думал, ты где, а тебя нету... А я проснулся, тебя нету... скучно спать стало... и надо искать, захотел пойти... Свет горел, а одному страшно... Я больше не буду, папк...

Мальчик громко пукнул.

– Ты откуда здесь взялся вообще?
– с ужасом прорычал мужчина, стеклянно глядя на мальчика.
– Ты как сюда зашел?

– Я... через дверь... открытая была...
– он шмыгнул носом и впился пальцами в длинную нитку, торчавшую из наспех заметанного шва. Нитка легко подалась, затрещав.
– Свет горел, открытая стояла...

Охнув, мужчина обмяк и медленно утер рукавом густо взмокший лоб.

– Ремня захотел или чиво? Мало я тебя учил, сучонок!

– Я больше не буду-у... пожалуйста...
– мальчик всхлипнул и проглотил первые слезы.

– А ну быстро!
– мужчина затряс в воздухе кулаком и затопал сапогами, словно давил разбегающихся мелких насекомых.
– А ну быстро! Чтоб и духу! А ну!..

Мальчик бросился прочь, толкнув что есть сил тяжелую стальную дверь обеими руками, и исчез в темноте. Удивленно гавкнул разбуженный Султан, затрусил, шумно отряхиваясь, по саду. Из далекой темноты глухо отозвались деревенские шавки, и ветер донес обрывки нескладной песни, которую горланили на разные лады пьяные голоса.

Мужчина перевел дух, затолкал мобильник в карман штанов, хмыкнул и почесал рукой плоскую грудь.

– Выходит, задремал-таки, - пробормотал себе под нос и тяжело вздохнул, по-бабьи кутаясь в пиджак.
– Ишь ты, открытая стояла...
– он подошел к двери, задвинул до упора толстый засов, оперся о дверь спиной, достал пачку сигарет без фильтра, чиркнул спичкой и закурил, с причмоком глотая дым. При каждом выдохе в груди что-то хрипело и клокотало. Дососав сигарету до половины, он потянул ртом спертый воздух и, наклонившись, со стоном выхаркнул сгусток желто-зеленой мокроты. Снова застонал, сполз по двери на корточки, стащил с головы кепку и прижал ее к лицу: