– Папк, а кто этот дядька толстый?
– наконец, спросил он.

– Кто, кто...
– мужчина по-хозяйски взял ружье, загнал патроны в стволы и, наклонившись, сунул оружие под мешок.
– Никто.

– А как его зовут?

– Никак не зовут. Теперь уже никак.

– А чиво он тут лежит?

– Дочивокаешься у меня!
– ощерился мужчина.
– До ремня дочивокаешься.

Мальчик примолк и запустил в нос палец, насупившись от обиды.

Снова, вспоров длинную бессмысленную паузу, зазвонил телефон. Мужчина выхватил из кармана трубку, коротко глянул на мальчика и быстрыми шагами, подпрыгивая, выскочил под дождь.

...Оставшись один, мальчик вдруг обнаружил, что успокоился и согрелся. Мастерская, воняющая мочой и табаком, с безымянным человеком, привязанным проволокой к железному столу, с невесть откуда взявшимся ружьем, спрятанным под пыльными мешками, казалась надежнее, роднее и уютнее собственной кровати, где остался спать глупый китайский медведь. Побродив между верстаками, погладив опасливо токарный станок - на пальцах осталась липкая серая пыль, - поковыряв сложные крепления синих и алых лыж, он остановился случайно у географической карты, напрягся и сморщил нос, пытаясь разгадать смысл загадочной картинки.

Обрызганный точками мушиного помета, прямоугольный лист бумаги был расчерчен прямыми и ломаными линиями, испещрен мелкими надписями и разноцветными пятнами. Самым большим - бледно-розовым - пятном была фигура, напоминавшая корову или свинью. Мальчик легко различил передние и задние ноги, задницу, хвост и маленькую головку, упиравшуюся в верхний обрез листа. Непонятное животное занимало слишком много места: оно навалилось и почти раздавило тяжелым, отвисшим брюхом кого-то песочно-желтого, выпяченной грудью выпихивало с листа кучу мелких разноцветных существ, сгрудившихся у самого края, а хвост поджало - размахивать им не выходило никак. Корова, поразмыслив, решил мальчик. Розовая коровка.

Присмотревшись, он увидел на ее теле четыре крупные, жирные буквы и прочел, запинаясь:

– Сы... Сы... Сы... Ры.

Странное слово, слабо похожее на сыр, не походило ни на что больше, и мальчик оставил его, занявшись другими словами.

– Мэ... о... сы... кэ... ва... Мэ-ос-ква... Москва!
– удивился он, глядя на красный кружок, расположенный примерно там, где у коровы должно быть сердце, и обрадованно повторил: - Москва!

Чуть повыше стоял еще один кружок, поменьше, но букв было столько, что справиться с ними не удалось ни с первого, ни со второго, ни с пятого раза:

– Лэ... е... ени... ныг... нгы... ны-гра...

Мальчик махнул рукой:

– Пусть тебя дураки читают, - и принялся выискивать слова, которые давались певуче и легко: - Ту-ла... Ки-ев... Ри-га... Фо-рос... Баку... Ал-ма-А-та... Ма-га-дан...
– Поднатужившись, сложил из букв: Фру-нэ-зе... Я-ро-сы-ла-выль... Вэ-ла-ди-вос-ток...- а затем, пыхтя и отдуваясь, с трудом ворочая во рту неподатливую кашу: - Дэ-ж-дыж-зэжес-каз-гас-ган... Джез-каз-ган! Джезказган!

Некоторые из этих слов, Москва, например, обозначали города - такие места, где живет много-много людей и стоят большие дома, - вроде Водолаги или Ново-Промысловска; другие могли обозначать что угодно: например, имена животных, или птиц, или таких вещей, которые вообще неизвестны людям. Больше всего мальчику понравилось слово Улан-Удэ он сразу представил себе крутую заледенелую гору, с которой можно бесконечно долго лететь верхом на уланудэ в облаке серебристой снежной пыли, позабыв обо всем на свете и визжа от восторга.

Прокашлявшись и растирая ладонью грудь, вернулся мужчина - мокрый, со слипшимися на лбу волосами и зажатой в зубах догорающей цигаркой. Недоуменно глянул на мальчика, подошел поближе. Мальчик обернулся:

– Папк, а чиво это такое?

Мужчина пожал плечами:

– Карта. От бати осталась.

– А зачем она нужна?

– Ну, как зачем...
– мужчина замялся.
– На ней наша страна нарисована... как бы. Ну, там реки, города... Как с самолета если смотришь, так и на карте. Батя... ну, дед твой... он вот так помню станет... руки за спиной сложит и все смотрит, смотрит... Я спрашиваю: чего, ты, бать, там ищешь? Путешествую, говорит.

– Это значит - Россия, да, папк?
– мальчик перевел взгляд на плоский лист бумаги, пытаясь совместить его со словом, обозначавшим землю, на которой они живут, их хутор, дом, сад, Водолагу и саму Москву, обозначенную кроваво-красным кружком на груди розовой коровы, как сердце.

– Это? Не, сынок, - он помотал головой.
– Тогда еще никакой России в помине не было.

– А чиво было?

– Отстань, рано тебе еще, - оборвал его мужчина.
– Вырастешь узнаешь. На тот год в школу пойдешь, может, чиво расскажут... Иди лучше ляж поспи там в углу. Не дергай меня.

– Папк, а что такое уланудэ?

– Га? А, понял... Ну, город такой. Вот он тута, смотри, - он ткнул заскорузлым пальцем под брюхо корове.
– Там у мамки твоей какая-то родня троюродная осталась, что ли... седьмая вода... А мы с тобой... дай-кось... не вижу ни хрена... ч-черт, холера...
– мужчина уткнулся носом в карту, присматриваясь и шевеля губами.
– Во, нашел! НовоПромысловск наш есть!
– воскликнул он, обернувшись к сыну. Маленькими такими буковками. Это, выходит, Ново-Промысловск, где-то здесь Водолага, потом Партизанское - и мы!
– выдавил ногтем в бумаге крест.
– Вот тута, - подытожил удовлетворенно.
– А если надумаем в Улан-Удэ, нам во-о-от так...
– он прочертил ногтем длинную, в полметра, линию по коровьему брюху, - через всю страну пилять придется. Целую неделю будем в поезде трястись. Чух-чух, чух-чух...