– Помню, помню твои сомнения. Ошибся Я... И на старуху бывает проруха. Чего уж.

Но ничего. Переболеют. Воистину, нынче они едят хлеб беззакония и пьют вино хищения. Прав был Соломон.

– Тяжело болеют, Господи.

– Кто ж когда болел не тяжело? Вон иудеи рассыпаны по свету до сих пор. Только начали собираться в землю обетованную. Всё идет на пользу. Главное - не вмешиваться. Кого любит Создатель - того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну. Правильно поучал Соломон. А то выйдут одни иждивенцы, уповающие на Моё чудо. Ты только подумай, об чём молитвы перед Моими образами возносят?!
– Умножь богатство, покарай соседа, помоги сделать карьеру. Ну, ещё здоровья просят себе да близким. Это ещё куда ни шло. Хоть и здоровье своё держат в руках своих. Никто ведь, как царь Соломон, не попросил себе мудрости. Срам! Нет заботы о Душе и любви к ближнему... Забыли Бога в шуме машин. А какая же любовь без Бога в Душе? Ну, что там ещё у тебя?

– Так. Мелочи, Учитель. Побывал в городе моем на Неве.

– Вижу. Доволен, что вернули ему имя твоё. Честолюбив ты. А сие грех. Ну да отпускаю его тебе. Епитимья тебе будет - воздержишься сегодня от общения с женщиной, что нынче спит в избе в твоей постели, не войдёшь к ней.

– Помилуй мя, Господи, за што ж ты караешь меня так жестоко?

– Однако, Симон, опять ты пререкаешься. Ну што есть день? Мгновение! Не зря ж тебе прозвище - Пётр, то есть - камень. Перетерпишь. Да и её естество требует отдыха... Нечиста она будет... А Моисеевы законы нужно соблюдать. Ибо - от Создателя они. Так што невелико моё наказание. Мой грех - люблю и ценю Я тебя.

Так што там в Питере?

– Прибрали маленько. В самом центре. Подкрасили домы и дворцы. Вернули памятник Твоему помазаннику Алексашке-ханыге. Уж очень он удался князю Трубецкому. Люблю я его. Одно слово - символ. Прост и понятен, как крест. А так... всё клеймят врагов нации, ищут ненаших. Тяжело народу жить. Озабочен добычей хлеба насущного. Отсюда - разбой и воровство. Впрочем, как и здесь, в столице. Торговцы всюду. Однако покупателей мало. Ведь большинство-то народу не при ходком товаре крутилось, а хлеб свой зарабатывало своими руками и мозгами. На мели нынче.

Пошел по Невскому. Подле Гостиного - торг. И книги, и газеты. Нашел я там, Учитель, писание Адольфа.

– Которого?

– Который в преисподней в одной камере с Сосо сидит. Переписывают труды друг дружки и из одной миски баланду из крови жертв своих хлебают.

– А-а.... Продолжай.

– Видать, не обойдется здесь без крови, помяни мое слово. Продавец оного труда весь в черном, затянутый ремнями.
– "Кто ж ты есть, братец?" спрашиваю. "Я, - говорит, - патриот!" - "А отчего ж ты, коль патриот, в иноземный мундир старых времен обрядился, как, извини, в театре?" - Выпучил глаза, не понимает. А потом заголосил, как юродивый на паперти, что де подстрекает народ к измене черножопый интеллигент, из-за коих и вся смута, и развал на святой Руси. Народ стал собираться. Уж и молодцы, откормленные анаболиками, появились.

– Чем откормленные?

– Анаболиками, Учитель.

– Это ещё что такое?

– Ну как Тебе сказать? Вот, нахимичили человеки, штоб быстро петушки росли. В корм цыплятам кидают, а они растут не по дням, а по часам. То есть мясо и кости быстро растут. Как князь Гвидон в твоей любимой сказке.

– Ага, понятно. Однако ж мозги-то у них цыплячьи?

– Само собой. А зачем мозги для куриных окорочков?

– Логично, Симон.

– Именно, Учитель. Истинно рука рогатого!

– Тут, пожалуй, ты прав. Помнишь притчу о сеятеле?

– Как же, Господи, как же! Это - зерно, што упало при дороге.

– Верно, Симон. Так чем там кончилось твоя беседа у Гостиного?

– Да какая уж там беседа! Не до слов. Тут уж надо было срочно чудо творить. Вот я возьми да и вознесись, штоб руками не достали. Подвис меж фонарями, как вертолет, прости Господи, и краткую речь сказал. "Опомнитесь, - говорю, - люди! Вам што, крови мало? Используют вас в который раз ваши властолюбивые вожди, как навоз, и забудут. Не рушьте все до основания, было это! Не меч в руках ваших, но кнопка ракетная! Подумайте, оглянитесь. Пойдите в храмы и покайтесь! Да простит вас Господь!"

– И што?

– Затихли, Учитель. Даже крикуны. Однако скорее от недоумения. Как так. Вот висит подле троллейбуса человек без всяких приспособлений и вещает. Ну, штоб не искушать, я растаял, как туман. А то ведь собьют, чего доброго. Да не камнем, а стингером. Обидно будет. Хорошее тело поломают.

А тем временем толпа все густеет. И по проспекту движение стало. Как в табачный бунт. Уж большинство и не видело меня меж фонарями, и смеются в глаза тем, кто рассказывает о чуде. Пить, мол, меньше надо. ОМОН приехал в своих машинах-клетках, пожарная объявилась и скорая помощь от медицины.

– Што это ещё за ОМОН, Симон?

– Это, Учитель, как преторианская гвардия у кесаря.

– Ага, понятно. Ну и дальше что?

– Как обычно. Кого побили палками, кого в клети свои на машинах сунули. Взяли и зачинщика чернорубашечного. Потоптали его товар - газетки, книжки, матрёшки с мордами вождей.

Ввечеру спустился откушать в гостиничную ресторацию. Тело-то питать нужно. Присел у стойки выпить пива. Всё чин чином. Не зря заведение "Европейским" зовётся. Люблю я эту гостиницу. Рядом храмы искусства и на Невском малая копия храма в мою честь. Только здесь он зовётся Казанским собором. Хорошо. Только энти большаки опаскудили его. Заместо храма Богоматери превратили его в хранилище антирелигиозного блуда. Какая-то сука спилила на двери центрального входа с бронзового барельефа моё изображение. Хорошо ещё, што не рванули храмину динамитом, как в Москве храм в Твою честь, Спаситель.