– В материалах проекта значится только пять скважин, - решил я играть в-открытую.

– В материалах проекта вообще многое отсутствует, - ответил он почти равнодушным тоном и снова переключился на свою работу.

– Например?

Некоторое время он не отвечал. То ли работа не позволяла отвлекаться, то ли обдумывал, что мне ответить. Я не смотрел больше на свою картинку повернулся в кресле и следил за выражением его лица. Типичное негритянское лицо, с широкими губами и слегка приплюснутым носом, оно мало что говорило о его возрасте, и лишь легкая седина в коротко остриженных волосах говорила, что ему уже за сотню. И он хорошо владел собой - если мой вопрос не встревожил его, это никак не отразилось на его лице. Он по-прежнему был сосредоточен, по-прежнему неотрывно смотрел на картинку перед собой и не показывал ни малейших признаков того, что мое присутствие хоть в малейшей степени его тревожит. Но над вопросом моим он думал, потому что примерно через минуту, завершив какой-то очередной этап работы и задав автоматике программу действий, резко повернулся ко мне и сказал:

– Например, все мои работы по вариациям плотности. И все, что касается вариаций в локализации Резервуара - я бы даже сказал перемещений Резервуара. И все материалы, касающиеся перемещений жидких составляющих в глубинных слоях. И недавние данные по изотопному составу грунтовых вод. Достаточно?

– Пока достаточно, - немного подумав, сказал я.
– Но вообще я попросил бы вас составить полный список таких материалов - тех, которые почему-либо оказались не включенными в документацию проекта.

– Вы просите о невозможном.

– Почему? Вы что, не в состоянии это сделать?

– Нет. Просто я не стану этого делать.

Он снова повернулся к экрану, пальцы его забегали над сенсорной панелью. Он не станет этого делать. Зачем же тогда вообще было заводить разговор об отсутствующих материалах? Только затем, чтобы я спрашивал дальше, чтобы я вынудил его рассказать о чем-то таком, о чем ему не терпится рассказать мне. Ну а если я не стану спрашивать?

Но я все-таки спросил:

– Зачем тогда вообще было заводить разговор об этих материалах?

– Надо же было нам о чем-то поговорить, - не поворачивая головы ответил он.

– Бросьте тянуть, Гримсон. У меня ведь тоже мало времени.

– Хорошо, - он взглянул на меня, потом снова повернулся к экрану. Тогда вглядитесь в эту вот картинку.
– Пальцы его быстро забегали над сенсорной панелью, и я, повернувшись, подключился к его экрану.

– То, что вы видите, - стал комментировать Гримсон, - представляет данные восьмимесячной давности. Станция Туруу находится прямо по центру, Резервуар, как вы поняли, в восьми километрах под нами. Вот здесь проходит разлом, - он выделил его мерцающим алым цветом, - вдоль которого смещаются Южная и Северная плиты. Все, что касается плит, конечно условно, как скажет вам любой мало-мальски знакомый с существом проблемы человек. Мы просто пользуемся привычной терминологией, так как не успели выработать своей, специально для Кабенга. Мы вообще ничего толком сделать еще здесь не успели. Так вот, скорость, с которой эти две плиты под Туруу скользят друг относительно друга, составляет в среднем за период наблюдений величину порядка двенадцати сантиметров в год. Причем в основном, что удивительно для всех специалистов, впервые знакомящихся с данными по Кабенгу, взаимное проскальзывание плит характеризуется чрезвычайно низким трением. Фактически все напряжения, возникающие при движении, локализованы в поверхностном слое толщиной не более километра. И потому проскальзывание не сопровождается ощутимыми толчками, - он немного помолчал, выдерживая паузу, потом сказал: - Так вот, восемь месяцев назад проскальзывание прекратилось.

Видимо, мне следовало удивиться. И я удивился. Бросил быстрый взгляд в сторону Гримсона и спросил:

– Как это прекратилось?

– Элементарно. Так, как будто какая-то сила намертво спаяла Южную и Северную плиты по всей поверхности разлома. У нас тут в округе разбросано свыше сотни реперов, - он высветил их на картинке.
– И все данные измерений говорят о том, что проскальзывание прекратилось. Скольжения вдоль разлома нет. Вы понимаете, к чему это должно привести?

– В общих чертах, конечно, понимаю. Должны возникнуть напряжения.

– Совершенно верно. Они появились. Взгляните-ка на эту вот тензограмму.

Я взглянул. Тензограмма как тензограмма. Вдоль разлома, как и следовало ожидать, накопились солидные деформации. Даже, пожалуй, слишком солидные. Я потянулся к сенсорной панели, прикинул запасенную энергию и присвистнул от удивления. Потом повернулся к Гримсону:

– Похоже на то, что здесь следует ожидать приличного толчка.

– Да, похоже, - он чего-то ждал от меня, каких-то слов, предположений, догадок. И я пока не понимал, чего же ему нужно.

– Вы произвели оценки?

– Да. Еще три месяца назад.

– Ну, - поторопил я его.

– Если эти напряжения будут высвобождены сразу, последствия будут катастрофическими. В частности, от станции Туруу не останется ничего. Это оценки трехмесячной давности, прошу заметить. С тех пор напряжения, как легко видеть, еще больше возросли. И толчок может произойти в любую секунду. Как вам понравится такое утверждение?

Такое утверждение вряд ли кому-нибудь могло понравится.

Даже мне. Даже несмотря на все то, что я уже знал и о чем догадывался. Сидеть на бомбе с часовым механизмом неприятно, наверное в любом состоянии. Настолько неприятно, что лишь через пару секунд я понял, что что-то здесь не так, что этого просто быть не может. Хотя бы потому, что на Туруу работали не самоубийцы.

– Мне это совсем не нравится, Гримсон, - сказал я.
– Но меня озадачивает ваше ко всему отношение. И то, что по всему судя, вы не один так относитесь к этим данным.

– Что именно вас удивляет?

– Ну хотя бы то, что все работы здесь не свернуты по тревоге еще три месяца назад. И весь персонал не эвакуирован.

– Были и такие настроения. Но мы никого здесь не держим насильно. Все, кто остался, остались вполне сознательно.

– Почему?

– Потому что все это, - он кивнул в сторону заполнявшей экран тензограммы, - ложь.