Предположение о том, что неожиданная командировка суть исполнение желания быть опубликованным, вытекало из факта проживания в столице некой Людмилы Баранец. Впрочем, отнюдь не некой. Людмила была столичной литераторшей, писательницей-фантасткой, довольно известной в читающих, пишущих и печатающих кругах. Корин познакомился с ней случайно, хотя любая случайность, как известно, в чем-то закономерна. Просто довелось Корину как-то в отпуск, года три или четыре назад, побывать в столице, посетить вечерком уютный ресторан "Метро" и после трех стопок водки под фирменную котлету "Метро" пригласить на танец, исполнявшийся "для наших друзей из Грузии" рыжеватую гражданку, тоскующую над бокалом фирменного напитка "Метро". Затем гражданка как-то спонтанно переместилась за его столик и после долгих уговоров позволила-таки угостить себя шампанским, потом они вместе курили на веранде ресторана, нависавшей на,д верхушками пышных каштанов, потом опять танцевали и разговаривали.

Людмила оказалась на редкость отзывчивым человеком. Узнав, что Корин тоже желает быть причисленным к лику фантастов, она предложила свои услуги и помощь. Они договорились о том, что Корин, вернувшись домой, пришлет рукописи, а Людмила ознакомится с ними и попытается куда-нибудь пристроить, если, конечно, они будут того стоить.

Людмила оказалась строгим судьей. Она прислала Корину разборы его произведений, и разборы эти отличались обстоятельностью, аргументированностью и жесткостью оценок. Людмила считала, что фантастика в исполнении Корина опубликованию подлежать не может в силу того, что... Дальше шел перечень причин.

Корин несколько обиделся на столь нелестную оценку своего

творчества (хотя каким-то отдаленным и обособленным участком сознания и понимал ее справедливость), решил, что Людмила просто считает его опасным конкурентом в борьбе, где побеждает тот, у кого острее зубы и крепче локти, но отношения с ней окончательно не порвал, поддерживая их на уровне открыток к праздникам. Людмила изредка отвечала.

И когда после разговора с надменным Рослюковым его осенило, он сразу перекинул мысленный мостик между собой и столичной знакомой. Он понял, что загаданное желание осуществится, если Людмила выступит в роли Вергилия и проведет его по столичным издательствам, куда он с полгода назад направил две рукописи.

Локомотив вспарывал прожектором брюхо душной ночи, Корин все

никак не мог устроить голову на плоской эмпээсовской квазиподушке, вокруг струились в ночи необъятные поля, а над вагонами кривой буквой на небесной школьной доске плыла к столице Кассиопея.

4.

Столица встретила Корина суматохой вокзала, очередями к киоскам "Союзпечати" и роскошной зеленью бульваров. Было слишком рано для визитов и звонков и Корин побродил в парке над рекой, прошелся по не взбудораженным еще центральным улицам, читая все афиши, позавтракал пирожками в подземном переходе и к девяти прибыл в учреждение Ивана Павловича.

Папку с очень важными бумагами он передал, как наказано было, лично, отметил в приемной командировку и вышел из солидных дверей в накаляющееся включенным утюгом утро. Позвонил Людмиле домой и договорился о встрече.

Людмила ждала его у входа в высокое серое здание издательства. Выглядела она очень неплохо в аккуратно потертых джинсах и блузке того фасона, который не взялась бы освоить отечественная швейная промышленность. Корин подосадовал, что не догадался купить цветы.

– Рада видеть, Сергей.

Корин пожал ее маленькую цепкую ладонь и улыбнулся. Верилось, что д а р не подведет.

– Ну, вперед, разузнаем, как твои дела, - мило картавя, сказала Людмила и направилась к подъезду.

Корин поспешил за ней. Сердце замирало, предчувствуя близкое свершение мечты.

Они шли по коридорам, Людмила то и дело здоровалась с издательскими гражданами, а Корин смаковал в воображении новенькие сборники

с его именем и фамилией.

Даже когда разговор с усатым человеком в очках уже состоялся, Корин все еще не мог избавиться от видения этих самых сборников. Людмила, кажется, что-то говорила ему, и они оказались на трамвайной остановке, и солнце раздирало зелень каштанов, и сборники превращались в обломки бетона у обочины, где

рембригада столичного ДСУ ломала бордюр.

Усатый в очках, почти непрерывно сморкаясь, квалифицированно ушел от прямого ответа, посетовал на нехватку бумаги и издательских площадей в стране, объяснил,

что у них все забито аж на две пятилетки вперед, но окончательно расстраивать не стал, сослался на

то, что коринская рукопись изучается, и предложил позванивать время от времени. Людмила покусывала губу, покачивала ногой, поглядывала на усатого в очках, потом зачастила, придвинувшись к нему:

– Ну, Витя, понимаешь? Может быть, можно что-то сделать? Человек с периферии, из глубинки, от сохи, можно сказать, понимаешь?

Усатый Витя хмурился, неопределенно качал головой, говорил о нелегком положении страны в сфере издательского дела, скорбил о временах Гуттенберга и Федорова, когда печатать было гораздо проще.

Корин не вынес этого уклончивого бормотания и откланялся.

– Он же не отказал, - утешала его Людмила.
– Думаешь, я не

моталась по редакциям? А сколько всего выслушивать приходилось! Даже намеки разные делали, понимаешь? Ничего, попытаем счастья в другом месте.