– Эй, ты там! Приклеился?!

Один раз случилось, что какой-то молодой дядька с длинными волосами и в голубом пиджаке так и не решился прыгнуть. Он задом наперед спускался по дрожащим железным ступенькам и говорил:

– У меня сердце...

Мальчишки выли. Инструктор ДОСААФ вернул длинноволосому деньги за билет:

– Пожалуйста... Раз у вас сердце...

Инструкторами были Женька Мухин, знакомый ребятам еще по водной станции, и пожилой хмурый Владимир Андреевич. За густую седину в коротком сердитом ежике прически мальчишки звали его Дедом.

Мухин внизу продавал билеты и объяснял новичкам, как подниматься на вышку и что делать перед прыжком. Дед-на верхней площадке-опутывал человека брезентовыми лямками, пристегивал карабинами парашют и рассказывал, как правильно приземляться.

Но иногда Дед надолго уходил. Тогда Женька ждал, пока из желающих прыгнуть наберется команда в пять человек. Потом вел их наверх и по одному сплавлял на землю. Сам прыгал последним.

А если никого из любителей парашюта не было, Мухин открывал задачник по физике, просил у мальчишек огрызок карандаша и, чертыхаясь, погружался в составление тепловых балансов. Он готовился не то в техникум, не то в училище. Тимка говорил: в авиационное. Когда спросили Женьку, он сказал:

– В школу поварского искусства.

Махнули рукой. Не поймешь, когда он серьезно, а когда так...

Однажды, когда не было Деда, Тимке удалось каким-то образом упросить Мухина, и тот разрешил прыгнуть.

После прыжка Тимка лежал в траве кверху пузом и небрежно объяснял:

– Когда приземляешься, надо ноги поджать и подтянуть стропы. Иначе на спину опрокинет. Ясно? А так все это ерунда. Главное, поджать ноги, чтоб спиной не хряпнуться...

Он, наверное, сто раз повторил, что надо поджать ноги и подтянуться на стропах. Тоник сказал:

– Слышали уж...

– Ну и еще послушай. Небось не треснешь,- буркнул Тимка и обиженно повернулся на живот.

Солнце грело плечи сквозь рубашки. Сонно шелестела трава. Желающих прыгнуть с вышки пока больше не было. Делалось скучно. И, наверное, просто так, чтобы разогнать молчание, Генка Звягин, который лежал рядом, лениво сказал:

– А самому завидно...

– Кому?
– не понял Тоник.

– Тебе,-зевнул Генка.

– Чего завидно?
– Тоник сел.

– Что Тимоха прыгнул.

– Ха...- сказал Тоник.

Не поворачиваясь, Тимка проворчал:

– Если "ха", прыгнул бы сам.

– Ну и прыгнул бы...

– Прыгни!
– оживился Генка. Он приподнялся на локтях. Его серые, широко посаженные глаза смотрели на Тоника с ядовитым прищуром.- Спорим, не прыгнешь!

– Мухин же не пустит.

– А ты спрашивал?

– Все спрашивали. Никого же не пустил.

– А Тимку?

– Сравнил! Он же вон какая оглобля.

– Сам оглобля,- сказал Тимка и зевнул.

Подползли на животах (подниматься-то неохота) маленький Петька Сорокин и еще один Петька, из Тимкиного класса.

– Айда, спросим Женьку,- наседал Генка.- Боишься?

Петькам захотелось знать, кто чего боится.

– Антошка прыгнуть обещал, а теперь трясется. Спорим, не прыгнешь?

– На что спорим?-спросил Тоник и встал.

– Хоть на что... На твой фонарь и на мой ножик.

Генка знал вещам цену: у старого, никудышного на вид фонарика был большой зеркальный отражатель. Свет вырывался как из прожектора. Луч бил метров на сто.

Но и ножик был хороший, охотничий. Рукоятка его кончалась двумя бронзовыми перекладинками с зацепами, чтобы вытаскивать из ружейных стволов застрявшие гильзы. Из-за этих перекладин, когда открывали главное лезвие, нож делался похожим на кинжал.

Мальчишки уже обступили Тоника и Генку. Ждали. Тоник молча раздвинул их плечом и пошел к Женьке.

Мухин сидел в дверях фанерной будки, построенной рядом с вышкой. Он читал. Он не взглянул на Тоника.

– Жень,- сказал Тоник.

– Ну?

– Прыгнуть бы, Жень, а?- сказал Тоник громко, чтобы слышали.

– Не плохо бы.

– Можно?

Тоник этого совсем не ждал. Сейчас? Так сразу? Серебристые сплетения тонкого металла уходили высоко в синюю пустоту. Казалось, вышка тихо звенит от несильного и высокого ветра. Там, наверху, этот звон становится, наверное, тревожным и напряженным...

– Можно? Да?- уже тихо проговорил Тоник.

– Нельзя, - сказал Мухин, не отрываясь от книги. Его смуглое горбоносое лицо было невозмутимым.