Вспомнил приятеля, Ваську Канавина, слесаря, расстрелянного недавно, и повторил:

– Замерзнуть лучше. Возьму в лавке рукавицы, шубу... у хозяйки хлеба. Жалко - катанки худые...

Опять лег, опять свернул папиросу, и рдяный уголь язвил темноту.

Поднялся, одел полушубок, шапку и вышел в сени. Открыл дверь заскрипела. Вольный свет кругом - беги, куда хочешь. Почему стоишь?

И сейчас же у ворот хрустнули шаги.

Синяя тень пала на снег через подворотню.

Архипов скакнул за порог и сунулся за угол.

Калитка визгнула, брякнула кольцом, отворилась. Осиянная блеском луны вынырнула рослая теневая фигура и остановилась в раскрытой калитке.

И уже эта секундная остановка сказала Архипову все, и он, задрожав, прижался к стенке.

А тот, человек или призрак, пошел медленно, осторожно.

Слышно - подходит.

Близко, за углом.

Как часы в комнатушке, стучит под полушубком сердце, только чаще, чаще...

У двери, должно быть, остановился. Слабо пискнула дверь.

Опять молчание.

Косо, безумно, вниз поглядел Архипов. Под ногами куча наколотых дров, тускло светит топор - отдыхает.

Сами потянулись руки, бережно за топорище взяли - выпрямляется Архипов. Топор проснулся - ртуть раскаленную в кровь человеку налил, щеки коснулся, друг холодный...

Идет.

Подходи, подходи!

Спиной к бревнам - дома, стены помогают!

Тень из-за угла лизнула снег и удлиняется. Вот он, черный человек рядом. Повернул затылком, на забор уставился...

Должно быть, раньше высоко Архипов топор поднял, потому что теперь человеку в голову без размаху его всей силой грохнул...

Топорище едва удержал...

Крякнул черный и грузно носом в снег плюхнулся...

Растянулся длинно.

С полдвора отбежал Архипов - оглянулся.

Лежит, только пятками подрыгивает...

Улица - направо и налево. Куда желаешь?

Голоса. Вот рядом, из-за крыльца, подходят. Куда?

Скользнул в крыльцо, в темноту. Нащупал дверь - отворил.

Жилым теплом пахнуло. Ступил.

Знакомый голос из-за перегородки:

– Кто?

Слабо:

– Я...

Щель осветилась, дверца распахнулась - Баландин со свечей. Хмурясь, присматривается. Глаза круглые стали и... палец к губам.

За плечи и в комнатку.

– Молчи!

Понял...

* * *

Тусклый рассвет. Всю ночь не спит Михайловка, последняя деревушка перед Логовским. Чернеют избы и белыми крылами свисают с крыш наносы снега. Из синей морозной мглы рассвета кровавыми глазами смотрят окна сборни, освещенные лучиной. Тревожно надрываются собаки, и дребезжит труба сигнала к сбору.

Изба, где ночевал Орешкин, превратилась в штаб. Исчезли и детишки и хозяйка, исчез уют жилого дома. Ежеминутно хлопают дверьми и бегают солдаты в желтых полушубках.

Одетый, в полной амуниции сидит Орешкин за столом и допивает чай.

Он зол и раздражен.

Болит с похмелья голова, всю ночь его кусали блохи и клопы, а староста не выполнил наряда, и вот уж семь часов, а нужных лошадей все нет. Он рано утром вызвал мужика, за деланным испугом, наверное, скрывающего большевистскую личину, и заявил ему, что если в 8 часов не будут готовы кони, он выпорет его. Из донесения знал, что старосту уже пороли.

В комнату вошел озябший прапорщик.

– А лошадей все нет, - пожаловался он.

Орешкин холодно и долго посмотрел...

– Н-ну, хорошо...
– и, зловеще: - Идемте. Так? Мать вашу...

Прапорщик почти бежал за ним, стараясь поспевать.

– Вы... так? Ну, покажу!..

Неслыханная дерзость - отказ отряду в лошадях, в двенадцати верстах от будущего боя... Насмешка обнаглевших мужиков.

Он шумно ворвался на сборню.

Солдаты вскочили с мест. У печки, сгорбясь, стоял седой длиннобородый мужик и плакал.

– Он староста?
– свирепо рявкнул Орешкин.

Мужик испуганно повернулся.

– Ваше... благородие...
– залепетал он и, непривычные, такие жуткие, катились слезы по морщинистому, коричневому лицу...
– шестьдесят лет ведь... а меня, как мальчонку... Ваше благородие, нет у нас больше коней...

– Пороть его, мерзавца, - затрясся Орешкин, - до смерти пороть!

Стоявший солдат дико, с боку покосился на офицера.

Фельдфебель - во фрунт, под козырек, подбородок прыгает: