– Хуже не будет, - сказал он своим, - а, может быть, что-нибудь высмотрю.

На лыжах, зайдя бездорожными полями, пробрались они к брошенному карьеру и в одном из заколоченных бараков основали свою базу.

Один партизан, N-ский житель, отважился отправиться в город, чтобы найти Баландина и знакомых железнодорожных ребят.

– А ведь не идут, - озабоченно поговаривал Кошкин, с крыши, из чердачного окна высматривая.

Его спутник, длиннобородый, красивый мужик, выколотил трубку о переводную балку, на которой сидел, и равнодушно отозвался:

– Может, пымали? Тогда и за нами припрут. Не стерпит Фролка, как калеными шомполами прижгут...

Изматерился Кошкин, ядовито спросил:

– А ты вытерпишь?

И так же равнодушно ответил мужик:

– Може и я не вытерплю. А може и сдюжу...

– Стой, идут...
– Кошкин припал к окну, - подь-ка, Митрий.

Не спеша подошел, привычным глазом промышленника сощурился на далекие кусты.

– Они... Фролка!

– Вот стервь!
– восхитился Кошкин, - кого же он с собой тащит? На Николу быдто не похож...

– Городской...
– иронически заметил мужик, - ишь, на лыжах-то, как петух в сапогах...

* * *

– Н-ну, выкладывай, паря, чего принес? Каково живут на свете? Мы, в тайге, окроме медведев никого не видим...

Молодой рабочий в драной заячьей шапке, в лицо и руки которого въелись крупинки углистой пыли, почтительно, с бережным вниманием смотрел на знаменитого партизана. Вот, привелось своими глазами увидеть... Было даже некоторое разочарование: уж очень прост.

Но он докладывал, как на духу, все, что знал и что слышал, простосердечно и преданно.

– Так народ измытарился - слов даже нет. Да, что за жизнь, за такая, когда кажняя сволочь тебя как собаку пинком норовит?.. И чех, и румынец, и словак какой-то южный, и наши кровопийцы... Что ни день - в тюрьму, да в тюрьму... Недавно одиннадцать расстреляли. Ну, задергали, скажи, в отделку. Так, наша организация постановила - начинать. По крайности, из тюрьмы ребят хоть вызволим. Вот, товарищ Кошкин, и записку вам Николай прислал...

И шопотом:

– Баландин? Знаете?

Молчат.

Кошкин трудится, медленно записку разбирает:

"Хорошие связи с милицией. Среди них, очевидно, была работа раньше. Надеемся. Гарнизон, как боевая сила - ерунда. Есть свои ребята. В городе все - как на ладони. Дело зашло далеко - боимся провалиться. Не сегодня завтра надо действовать. Чем можешь помочь? Сообщи..."

– Да-а...
– Кошкин вытащил книжку записную трепаную, толстую и огрызок карандаша насторожил:

– Какие части на станции стоят?

– Батальон чехов, с ними броневик. Да еще румынцев с полбатальона и тоже броневик. Но только они до города не касаются. За 15 верст нипочем не пойдут...

– Та-ак. А у вас, в организации?

– У нас человек двенадцать...

– Не густо!..
– отозвался иронически мужик.

– Так, только бы начать. А там, пойдет пластать, народу много будет...

Задумался Кошкин. Руки сжал, пальцы хрустнули.

– Ты... вот что скажи Николе. Ден через пять, подтянем человек с полсотни. Раньше - не успеть. Ежели до того у вас неустойка выйдет - ну... тогда разве вот с ним, - кивнул на длиннобородого, - тарарам какой сообразим... Чтобы отвлечь...

Длиннобородый потянулся, зевнул.

– Эт-то... могем.

* * *

Поезд шел еле-еле, ощупью. Впереди его плыл броневик и длинный хвост вагонов, набитых солдатами, беженцами и товарами, словно взбирался на задремавший вулкан, готовый пожрать эту пеструю мешанину. В продолжение всей дороги, от момента посадки, Архипов ехал в каком-то восторженном оглушении. Уж очень чудно было лежать на верхней полке и лениво, в такт колес уходящего поезда, переговариваться с соседями о дорожных пустяках, тогда как на самом деле, по-настоящему, может быть, сейчас, сию минуту, его окровавленное, расстрелянное тело пихнули бы в яму...

И оттого, что победа осталась не за настоящим, не за обычной проклятой правдой, и оттого, что было это возвращением к высшему благу, - к жизни, он все время старался нарочно переживать самые острые моменты происшедшего и сознавать, что все это - в прошлом.

Теперь, приближение к месту пробудило в нем мысль о той цели, с которой он ехал. Мысль эта зацепила и размотала клубок других, побочных мыслей. Архипов спустился с полки и протискался на площадку.

Ветер освежил его, он смотрел на мелькавшие, плотные стены зеленого ельника, запорошенного снегом, слушал, как с ритмичными, трубными вздохами одолевал подъем паровоз, и наконец, просто спросил себя - зачем он едет? Только для того, чтобы убежать от N-ских палачей, да перевезти письма, которые дал ему Решетилов?