Шрифт:
Федора не было.
Во дворе толпа дорвалась до хлебных клетей.
Горы зерна! Хлебный потоп! Невиданное богатство и сытость по самое горло – вот что таили клети…
– Вишь, нашего сколько!
– Кровь наша!
– Для немцев скопил, а нам голодать!
– Насыпай зерно, братцы!
– На татьбу не дерзайте! За правдой шли, не в разбой! – крикнул Томила.
– А то разве неправда, чтобы хлеба голодным от сытого ять?
– Хлеб-то наш! Федор нас грабит, а мы его не моги?!
Хлеб потек по мешкам, по кулям… Тут же в доме Емельянова хватали ведра, бадейки, расстилали свою одежду, сыпали в пазухи зерно, иные снимали с ног валенки и, насыпав доверху зерном, босиком убегали…
– Слышь, домой-то поспею сбегать? Поспею домой за кулем?! – спрашивал в толпе молодой рыжекудрый поп.
– Отдай! Чем коней поить стану! Отдай! – кричал старый конюх, гонясь из конюшни за крендельщицей Хавроньей, тащившей разом две пустые водопойные бадейки.
Он схватил ее за полу, она обернулась и с неожиданной силой ударила его по голове деревянной посудиной. Конюх свалился в сугроб.
– Ай да баба! – восторженно одобряли вокруг.
В этот же миг молодой рыжекудрый поп подскочил к старухе, схватил одну из бадеек и, подобрав полы шубы, в один прыжок перемахнул саженный сугроб.
– Батюшка! Сукин сын! Чистый козел, окаянный! – взвизгнула крендельщица, прыгнув за ним и увязнув в сугробе.
Толпа у ворот емельяновского дома запрудила улицу. В воротах шла давка. Кто успел захватить хлеба, не мог выбраться и уходил по задам, через крышу конюшни, через каменную стену, которой, как монастырь, был окружен емельяновский двор.
– В завелицкие житницы, братцы! – крикнул кто-то на улице у ворот, в толпе, которая уже не вмещалась во двор.
– По лавкам, робята! По житным лавкам!
И словно ветер понес толпу в разные стороны: люди мчались по улицам, торопясь обогнать друг друга, как шальные забегали в дома, под одежду совали кули, торопливо завязывали рукава рубах, хватали кошелки и снова бежали, сшибаясь, сталкиваясь, падая и вскакивая, мчались дальше.
Погром емельяновских хлебных лавок, ларей и лабазов начался по всему городу.
Сторожа завелицких клетей вышли против толпы с дубинами. На них налетели и смяли. Лет пять подряд стоявший на папертях Пскова немощный нищий Петяйка, дрожавший собачьей дрожью и ползавший раскорякой, в пылу схватки вырвал дубину у сторожа и богатырским ударом вдрызг размозжил ему голову…
Толпа бушевала. От Рыбницкой площади устремился поток в Кром, к последним хлебным клетям Емельянова. Стрельцы, посадские и холопы, нищие и крестьяне, приехавшие на базар, дьячки, пушкари и подьячие, тесно сплотившись в одно громадное тело, кричали одним невнятным и яростным криком, дышали одним дыханьем, повисшим, как туча, в морозном воздухе… Впереди толпы бежал табунок посадских ребят, в валенках, босиком и в лаптишках…
И вдруг со звонницы Троицкого собора поплыл колокольный благовест.
Толпа приумолкла и прислушалась. Сквозь гул донеслось по улице пенье молитв, и возле Троицкого собора заколыхались хоругви.
По улице с двух сторон стекались встречные толпы: два десятка попов и дьяконов в золотых и серебряных ризах в сопровождении черной толпы монахов и чинных богомольцев шли от Троицкого собора, из Крома. Синий дым ладана взлетал из кадил и казался крылатым облаком, в клубах которого, под сенью святых знамен, ведомый под руки, плыл сам владыка Макарий в золотом облачении и в митре, с крестом в одной руке, другой рукой опираясь на высокий пастырский посох, отчего его поступь была особенно торжественна и величава.
С другой стороны приближалась толпа разношерстного сброда, разбившего хлебные лавки и готового в ярости сокрушить все, что ему попадет на пути…
Толпа горожан подошла вплотную, сблизилась с крестным ходом и остановилась с обнаженными головами. Многие крестились.
– Пошто, владыко, ныне молебен? Какому святому? – непочтительно громко спросил Юхим, предводитель толпы.
Макарий поднял крест и трижды осенил им толпу.
– Во имя отца и сына и святаго духа! – внятно сказал он.
– А-ами-инь! – пропел хор за его спиной.
В ответ на благословение архиепископа вся толпа горожан закрестилась.
Владыка обвел глазами близстоящих людей и сочным голосом звонко воскликнул:
– Братья! – Голос его пролетел свободно и внятно. – Радуйтесь, братья мои во Христе! – сказал он, уже уверенный в том, что вся толпа слышит его голос и подчинится ему.
Он сказал это просто, словно родной отец сообщал своим детям счастливую весть:
– Слышали ль, братья, волею божьей какое добро совершится? Тому тридцать лет, как отпали от нашей земли некие земли ко свейскому государю. Из тех земель русские люди текли к матери нашей, святой православной церкви и к Русской державе. А ныне свейская государыня-королева, по слову мирного докончания и закону, от нашего государя любезного тех людей назад воротить восхотела… А их многи тысячи, братья!..