Шрифт:
Среди других Кузя увидел Иванку, и в тот же миг он забыл о Гавриле, об отце и обо всех других. Друзья обменялись такими сияющими, радостными взглядами, что все остальные заметили это и улыбнулись их дружбе…
– Поспел казак-то?! – сказал Кузя.
– Гурка да не поспеет! – громко ответил Иванка.
– Ну, ну, Кузьма, ты пробирайся к нему поближе, да не мешайте нам, – сказал Прохор, пропуская сына в тот угол, где сидел Иванка…
И снова все сразу в избе заговорили. Голоса мешались в горячем споре о том, что делать дальше. Всем было ясно, что воеводская власть пала, но город не мог оставаться без всякой власти. Земские всегородние старосты должны были взять в руки город, однако после вчерашних погромов они отделились от всех остальных посадских, сидели в Земской избе и не шли ни к кому на совет, когда их позвали.
«Мы свое станем земское дело править, какое раньше вершили, иных дел не ведаем, да и ведать не нам!» – заявили они.
– Надобе, братцы, созвать всегородний сход да в нашем вчерашнем деле писать челобитье государю всем городом об изменном немце и об его расспросных речах. Да также писать на Емельянова челобитье. А для того челобитья собрать всегородний сход земским старостам, – предложил Михайла Мошницын.
– Они не схотят, Михайла Петрович. Трясутся. Семка Менщиков, тот аж зубами стучит от страху. Слезами плачет – баит: «Побьет нас всех государь, показнит!» – сказал Прохор.
– Государь не казнит за правду. Мы выборных верных пошлем! – уверенно воскликнул Гаврила.
– Пошли, братцы, в Земскую избу! Всем скопом пойдем! – решительно и настойчиво позвал стрелецкий пятидесятник Максим Яга.
И вдруг, словно всем надоело спорить, они дружно поднялись, шумно отодвигая скамьи, оправляя шапки и кушаки.
Иванка и Кузя вышли со всеми…
Земские старосты отказались ударить в сполошный колокол, и гости Томилы всей толпой направились к Рыбницкой башне. Старик Фаддей, сторож башни, не соглашался дать ключ от колокола без указа воеводы или Всегородней избы. Посадские спорили с ним. Наконец Максим Яга не стерпел, тряхнул старика за ворот и сам отобрал у него ключ.
– Силом взял – твое дело! Не мой ответ! – спокойно сказал старик. – И давно бы так-то!
Все вокруг засмеялись.
– Коли так, пусть ключ у меня останется, чтобы тебя не трясти, а то в сердцах в другой раз так и душу вытряхну! – усмехнулся Максим.
Иванка схватил веревку сполошного колокола, и город вновь ожил – начался всегородний сход…
4
На сходе разные люди стали кричать, чтобы, оставив гиль, составлять челобитную к государю. Томила с товарищами догадались, что это выдумка Ордина-Нащекина, но не отговаривали народ. И земский староста Иван Подрез радовался, что так легко ему удалось отвратить бунтовщиков от насилья и бунта и сговорить к мирному челобитью… «Может, помалу и вовсе утихнет мятеж!» – надеялся он.
Всегородний сход поручил составлять челобитную «выборным от всяких чинов». В числе их были и сам Иван Подрез, и Томила Слепой, и хлебник Гаврила, с ними были стрельцы и попы и даже – дворяне. Когда эти выборные сходились в Земскую избу, поднимались крик, споры, и все мешали друг другу и не могли сговориться.
Глава двадцатая
1
Бабка Ариша сразу всем сердцем поверила в великую правду восставшего города, и, когда во Всегородней земской избе выборные «ото всяких людей» приступили к составлению челобитья царю и толпа горожан собралась у дверей Всегородней избы, чтобы узнать новости, она первая поощрила Истому:
– Иди-ка, иди! Да послухай, как нашу сиротску правду к царю-то пишут. Вот клюшки твои, ступай! Что попусту дома сидишь! Весь город на площади…
Несмотря на метель, народ толпился у Земской избы. Изредка то один, то другой из выборных показывался в дверях. Разбившиеся на кучки посадские тотчас обступали крыльцо и расспрашивали, о чем говорят выборные. И под снежной метелью, сняв шапку перед народом, подставляя под свежий ветер голову, усталую от непривычных мудреных споров и духоты, с крыльца Всегородней или взобравшись на дощан, выборный рассказывал народу о составлении челобитья.
Истома в толпе встретился с Кузей.
– Дядя Истома, ты, чай, измаялся стоять тут! Давай на дощан подсажу! – предложил он.
С дощана было видно всю площадь, но ветер кружил охапки колючего снега, бросал их в лицо, сыпал за ворот, и Истома попросил одного из знакомцев помочь ему снова слезть вниз. Собравшиеся у самой избы дали ему местечко на крыльце Всегородней.
Прохор Коза вышел из Земской избы, отирая варежкой пот с лица. За ним столбом подымался пар из неплотно притворенной двери, за которой слышалось множество голосов.
– Что, Прохор, ай веничка ищешь? Какова банька топлена? – пошутили в толпе.
– Банно парево кости не ломит! – откликнулся Прохор на шутку.
– Будя попусту барабошить! – степенно остановил зубоскалов стрелецкий десятник Соснин, знакомец Козы, и спросил: – Сказывай, Прохор, ладом: чего там?
– Здоров, Тимоша! – поклонился Коза Соснину. – А что ладом скажешь, когда все неладом идет! Обрали нас двести, посадили вместе. Сидим-то мы вкупе, а смотрим врозь!
– Кто с кем сварится, Прохор?