Шрифт:
Захарка и Кузя слушали. Иванка, войдя, снял шапку и остался стоять у порога, чтобы не нарушать тишины…
– Эх, Томила Иваныч, каб ты послал, а то все в сундук да в сундук… Что и толку! – воскликнул Иванка, когда Слепой дочитал.
– Как в сундук?
– А про остров Буян написал царю – да в сундук… Я чай, крысы сожрали – видал у тебя в сенях, во какущие ходят.
– Ты мыслишь – и снова пишу в сундук? – хитро усмехнулся Томила.
– А куда?
– Минуло время в сундук запирать! Ко всем людям русским, во все города разошлем.
– Ой ли! Верно, Томила Иваныч?! – воскликнул Иванка, еще боясь вполне поверить подьячему.
– Садись да пиши, чтоб всем городам тех грамот хватило…
– Томила Иваныч… дак то ведь… взаправдашний остров Буян!..
– «Что умыслил, то вынь да положь!» – напомнил Томила. – Берись-ка, рыбак, за перо, – заключил он.
– Садись-ка, Ваня, станем вместе писать, чтобы всем городам хватило! – дружелюбно сказал Захарка, хлопнув Иванку по плечу.
Когда Захарка ушел домой, а Иванка и Кузя остались наедине с летописцем, Иванка спросил его:
– Пошто ты Захарку призвал и грамоту вслух читал?
– А что?
– Экую грамоту только своим и то в тайности надо!
– Тут, Ваня, земское дело. Свои жениховски дела ты в экое дело не суй! – одернул Томила.
И, встретившись с летописцем взглядом, Иванка вдруг мучительно покраснел.
– Во Всегородней пишут свое челобитье в Москву к царю и боярам, а мы по всем городам к народу! – сказал летописец Гавриле, который тоже пришел к нему.
– Да встанут ли города за нами, Иваныч? – высказал сомнение хлебник. – А коли встанут, что будет? Сколь животов загубим, сколь крови прольем, а что толку!
Томила уверенно тряхнул головой:
– Всюду, Левонтьич, не сладко житье. Житье хуже смерти. Ломать его надо!
Опасаясь, что тайные их дела может кто-нибудь проследить, что враги могут ворваться внезапно в одинокий домик Томилы Слепого, друзья решили, что будут переписывать списки с письма Томилы где-нибудь в ином месте, и, посоветовавшись, решили писать в сторожке Истомы, во владычных владениях, куда не посмеют лезть силой ни большие, ни дворяне.
– Кому что за дело, что ходят к Истоме Кузька с Захаркой! И в мысль никому не придет! – заключил Гаврила.
Захарка приходил вместе с Кузей к Иванке, приносил с собой чернильницу и перо и как ни в чем не бывало, сидя рядом с Иванкой, переписывал тайные послания Томилы. Сердце Иванки замирало тоской и ревностью, но, памятуя завет Томилы не путать своих «жениховских» дел в земское дело, Иванка крепился, редко выказывал неприязнь к Захарке. Истома пустил их в чулан, бывший прежде кладовкой для свеч, а теперь пустовавший.
Часто наведывался к ним Томила Слепой, просматривал письма, готовые списки уносил. Бодрил переписчиков:
– Великое дело, робята, творите для земли Русской!
Иванка писал, быть может, в десятый раз все одно и то же письмо «ко всех городов людем»:
«Гибнет матерь наша Российская земля от измены лютых врагов, бояр и богатых людей. Не жалеючи крови и животов, встанем, братие, земские люди, на недругов наших единой ратью. И кто меч держати не мочен, тот деньги даст, а кто беден и стар, сына пошлет, а кто не мочен воевати, и тот господу вознесет молитву о свершении правды по всей земле…»
4
Томила мечтал поднять посадских людей, середних и меньших, крестьян, стрельцов, казаков, звал всех, даже дворян, – звал вставать на бояр и больших торговых гостей…
Иванка, Кузя и Захар помогали Томиле переписывать эти письма.
Иванке было нелегко, встречаясь все время с Захаром, делать с ним общее дело и говорить, как с другом. Сознание того, что Захарка отнял его невесту, наполняло Иванку болезненной неприязнью. Иванка с трудом преодолевал желание как-нибудь высмеять и задеть Захара. Ему казались противными даже сами хвостатые щегольские буквы, написанные Захаркой…
С тех пор как к ребятам стали приходить Томила Слепой и Гаврила, Истома тоже чаще заглядывал по вечерам в чулан, покидая свою сторожку как бы для того, чтобы погреться.
Еще с того вечера, как странный старик монах вовлек его в роковую беседу за чаркой, в мысли Истомы запало мечтание о великом восстании против богатых и сильных. Богатырь Кудекуша, дерзавший топтать и жечь огнем дворян и богатых, представлялся ему не раз.
Но он никогда не думал о том, что такая расправа с обидчиками может быть снова. Истома и не мечтал, что может стать самовидцем и даже участником подобного возмущения народа.