– Смилуйся, не испытывай сироту твоего, государь! – поклонился казак, снова падая на колени.

– Молчи, холоп! – неистово закричал Романов и замахнулся палкой. – Как смеешь меня государем звать? Изменщик! Ты государю крест целовал…

– Без умысла, великий боярин! Прости, боярин, коли неладно молвил со страху: вовек ни единого боярина доселе в глаза не видал…

– Встань, – приказал Романов. – Что в грамоте писано?

– Не ведаю, боярин. Грамоты составляли выборные, а мне отвезти велел подьячий Томила Слепой да тебе тайным обычаем в руки отдать, – не вставая с колен, отвечал казак.

– От кого втай?

– От бояр-изменщиков, кои немцам Русь продают.

– Каких вы бояр государевых нашли в изменном деле? – нахмурился Романов.

– Писано тут, боярин: Морозова да Илью Милославского. Доказчики есть на них. Во Всегородней избе к расспросу приведены разные лица, кои за рубежом были. И немцы тоже с расспроса сказывали…

Романов насторожился при этих словах казака. Слишком уверенно говорил казак об измене бояр, чтобы это могло быть пустыми словами. А если в самом деле… тогда можно спокойно сидеть в Москве и ждать, когда недруги свалятся сами с высоких мест…

– А пошто же ко мне челобитье? Надобе отдать государю! – мягче сказал он.

– Послано государю, боярин, – ответил Мокей, – да боязно: не допустят изменщики до него, а ты наша надежа, не выдашь народа. Тебе всяких чинов люди верят…

– Ну, ну, довольно! Государь – наша надежа!.. – добавил он, – спать ступай. Утре тебя кликну. Федосей! – громко позвал боярин.

Дворецкий вошел.

– Накорми казака да уложи его спать, чтобы никто не ведал.

Казак вышел вместе с дворецким.

Боярин остался один. Псковская грамота лежала возле него между шахматными фигурами. Не терпелось сломать печать, и он взял в руки столбец, но тотчас отбросил назад, словно печать обожгла ему пальцы.

«Аглицкие парламенты!» – повторил он про себя и усмехнулся.

Усталый боярин закрыл глаза, и ему представилась плаха. Никита Иванович в испуге заставил себя проснуться от мгновенного сна и широко перекрестился, взглянув на кивот.

– Господи!.. – громко, почти со стоном воскликнул он.

Он услыхал шорох и в страхе поднял глаза. Даша стояла в дверях босиком, румяная, с растрепавшимися косами. Встревоженными глазами глядела она на него.

– Поздняя ночь, Никита Иванович, а ты не спишь, – сказала она, певуче растягивая слова. – А я сон видела страшнющий про тебя да князь Якова…

– Про что ж тебе снилось? – нахмурился Никита Иванович. – Слушала, что ль?

Она опустила голову.

– Вышивала, боярин. А как ты окно распахнул, тут я уж осталась. Мыслю – иной бы кто не пришел.

– Ступай, ступай спать! – закричал он. – Не женского то ума…

– Постеля готова, боярин, – сказала она, не испугавшись крика.

– Иди, иди… – Он опустил голову, но она никуда не ушла. Она стояла по-прежнему в дверях. Чтобы дать знать о себе, глубоко вздохнула.

– Чего тебе, Даша? – нетерпеливо спросил Никита Иванович, не подняв головы.

– Никита Иванович, не слушай ты их… – сказала она с мольбой.

– Чего не слушай, чего?! – громко воскликнул он. – Чего тебе, девка, примстилось?! Сидела ты, шила, вот и уснула часок, во сне и привиделось…

– Казак привиделся рыжий… – шепнула она.

– Замолчь! – крикнул боярин, вскочив с места.

Даша пошла на него грудью.

– Бей! – сказала она. – Бей девку, что любит старого!

Она стояла совсем рядом, красивая и теплая.

– Старого да неразумного, – покорно сказал Романов.

– Ночь поздняя. Постеля готова, Никита Иванович, – ласково повторила Даша. – Не майся!..

Боярин устал, но не поддался.

– Иди, иди спать, – с ласковой строгостью сказал он. – Да постой. Взбуди Федосея, пошли ко мне, – и боярин взялся за перо.

«…И те, государь, воры прислали ко мне, холопишку твоему, воровского казачишку Мокейку, а с ним тайные грамоты, и я, праведный надежа-государь, тех воровских грамот не распечатывал и не читал, не хотя измены, а казак Мокейка в моем, холопа твоего, дому, а из челядинцев моих и людишек того вора Мокейку никто не ведает, и о том, государь, как ты укажешь. Не положи гнева на своего холопишку, что намедни боярам сказывал в Думе, а сказывал я правды ради да скорбя о междоусобице православных людей. А коли прогневил тебя, государь, и о том скорблю и уповаю на твою християнскую милость к верному твоему холопу. Смилуйся, государь…» – писал боярин.