Слуги боярина князя Черкасского взяли коней под уздцы.

Романов, высокий и коренастый, прямой, несмотря на старость, с широкой и длинной седой бородой, быстро шагал к воротам. Полы лиловой ферязи развевал ветер. Романов шел распаленный гневом.

Князь Яков Черкасский едва поспевал за ним, на ходу сняв шитую жемчугом тафью с потной маковки и вытирая платком блестящую лысину.

– Никита Иваныч, постой, постой! – окликнул Черкасский.

Романов, не останавливаясь, махнул рукой и выскочил за ворота.

– Воротись, государя гневишь! – догнав его, тихо сказал князь Яков.

– Правды не уступлю, хоть государь прогневится, – громко ответил Романов.

Конюхи подвели им коней. Старый слуга поддержал стремя Романову. Черкасский же ловким кошачьим прыжком опередил всякую помощь.

Пестрые однорядки боярских холопов взметнулись над спинами крепких коней. Застучали копыта по бревенчатой мостовой, и оба боярина, окруженные слугами, быстро поскакали от царского дворца.

Оба вельможи, Романов и Черкасский, скакали рядом друг с другом, а холопы их ехали впереди, далеко по сторонам и позади их, разгоняя народ и давая возможность им говорить свободно. Но Романов молчал. Широкие ноздри его раздувались.

Романов был распален недаром: в Боярской думе в тот день обсуждали, что делать с восставшим Псковом, который упорно держался два с половиной месяца и не хотел сдаваться. Боярин Борис Морозов с друзьями настаивал на том, чтобы послать против Пскова больших бояр со многими ратными людьми и взять город силой. Они предлагали отправить Михайлу Петровича Пронского и Алексея Никитича Трубецкого с войском в пять или шесть тысяч человек и задавить мятеж, не считаясь с кровью.

Первым же против пролития крови высказался боярин Никита Романов.

– Брать приступом свой же город будет зазорно от турков, от немцев и ляхов, – сказал он. – Миром надо решить. Не с немцами – воевать!

Князь Яков Черкасский вслед за ним уверял, что посылка войска поднимет всю Русь. Он считал, что надобно наказать воеводу, который довел город до мятежа.

– Купецкая кровь у того воеводы! – резко сказал Романов. – Сказывали, во Псков он приехал столь жаден да голоден, что на торговой площади старого кобеля заел.

Романов хотел этими словами задеть Бориса Морозова – заступника и покровителя Собакина, но тут нежданно обиделся царь.

– Прости, Никита Иваныч! – вдруг поклонился ему царь. – Глупы мы стали: тебя не спрошали, кого в воеводы садить. А что без тебя вершено, то всегда уж худо… Где нам, сиротам, с нашим умишком!

Романов смутился. Он не боялся племянника, но не хотел с ним ссориться, потому что всякая ссора причиняла много хлопот и лишала беззаботности.

– Не тебя корю, государь, а того, кто тебе подсунул Собакина в воеводы, – ответил Романов царю. – Не гневись, правду люблю!

– А кто Алексея Лыкова сунул во Псков воеводой?! – выкрикнул Милославский. – Лыков с купчишкой Федором в соляном воровстве попался!

– А как на князь Лыкова был извет от посадских, Никита Иваныч, небось вступался, – добавил Пронский.

– Истину государь молвил, истину! – подольстился к царю Морозов. – Что укажет государь без Никиты Иваныча – и все тому худо! Может, Никита Иваныч, велишь псковитян соболями жаловать за мятеж?! – насмешливо обратился он к Романову.

– Не пристало тебе, Борис Иваныч, – вспыхнул Романов, – государю лестью взор затуманивать! Сказываю верно: пошлем войско на Псков – и быть мятежу по другим городам.

– Кому знать, как не тебе! – ехидно прервал Милославский. – Весь бунтовщицкий скоп на твоих дворах!

Никита Иванович кинулся на него, но его удержали другие бояре. Все повскакали с мест.

– У вас тут, как в кабаке, бояре, – сказал царь. – Невместно и нелепо то видеть в Боярской думе, и я уйду. Судите все дело одни. Как присудите, так и будет.

– Останься, государь! – завопил Морозов и упал на колени.

– Смилуйся, государь праведный, останься! – подхватили другие бояре, так же валясь на колени, но царь вышел…

– Бегите! – крикнул Романов, указывая пальцем на дверь, за которой скрылся царь. – Коли я мешаю, скажите ему, что ушел из Думы. – И Романов стремительно направился к выходу, но вдруг, словно что-то забыл, остановился среди широкой палаты и грозно добавил: – А что правду я говорю, то правду увидите вы, бояре: мало своих мятежей! Коли войско пошлете на Псков, то немцы налезут, литва встанет, ляхи придут…

Никто не остановил Романова. Только один князь Яков пустился ему вдогонку, надеясь его возвратить, а если не сможет, то чтобы грех пополам. Якову Куденетовичу Черкасскому было не впервой переносить царский гнев и опалу, и он помнил, что Никита Иванович по дружбе всегда за него вступался.