Прохор Коза продал блюда. И в следующий раз наказал ребятам расписывать блюда грамотой. Грамота была ему самому недоступна, как была она дивным искусством и для покупателей посуды. Но покупатели потянулись к этому хитрому новшеству, сами спрашивая «грамотных» блюд.

«Яко насытил еси земных твоих благ», – написал Кузя на хлебнице.

«Дал бог зубы, даст и хлеба», – написал Иванка на своей.

«Взгляните на птиц небесных – не сеют, не жнут, а сыты бывают», – вывел Кузя на миске.

Слава о новой затее псковского горшечника прошла по торгу и дошла до монахов. Игумен Мирожского монастыря [58] прислал к Козе монастырского трудника [59] , наказав явиться к нему.

Прохор Коза воротился домой из монастыря довольный. Он получил от обители заказ изготовить на монастырские нужды разной посуды, украсив ее «молитвенными и добрыми речениями».

Истома и Прохор хвалили ребят за хорошую выдумку.

– От дедов и прадедов брали приклад на узоры и травы. Чаяли, так и во веки веков все правнуки будут суда узорить, ан мудрецы наши вона чего умудрили!

И Кузя с Иванкой гордились своей выдумкой.

Ни Коза, ни Истома не могли уже помогать им в этой работе, и Коза, несмотря на то что в порядной записи не было сказано ничего об уплате Иванке раньше пяти лет, стал платить ему деньги.

– Вот и кормилец возрос тебе, мать! – приговаривал довольный Истома.

– Совесть в Прохоре есть – живой души человек: никто с него не спрошал, а он добром деньги малому платит! – удивлялся он честному обычаю Козы.

Прохор Коза запускал свой волчок с утра до ночи. Ему помогал Истома, а Кузя с Иванкой стали полными хозяевами росписи и узоров. Тут были и горлачи, и торели, и хлебницы, и солоницы, и кружки, и кувшины, и миски, и печные горшки, и крынки всех видов.

Когда дело дошло до винного горлача, Кузя не знал, какое же – молитвенное или доброе – речение написать на винной посуде. Ребята обратились за советом к пароменскому дьячку, который учил Кузю грамоте.

– Пиши: «Его же и монаси приемлют», – посоветовал дьячок.

Кузя написал.

«В кабаке родился, в вине крестился», – вывел Иванка на другом горлаче.

Не зная грамоты, Истома и Прохор спрашивали ребят, что где написано. Когда дошло дело до Иванкина горлача, он понял, что на этот раз ему может попасть за написанное.

– «Каково винцо, таково и здравьице», – соврал он.

Ни Прохор, ни Истома не усмотрели в этом ничего худого. Кузя, прочтя Иванкину надпись, не выдал его и только усмехнулся. Это еще подхлестнуло озорника Иванку.

«Голодное брюхо к молитве глухо», – написал он на большой миске.

«Не минешь поста, коль мошна пуста», – написал на своей Кузя.

Ребята трудились неустанно, перемигиваясь, посмеиваясь и подзадоривая друг друга. Уже не было больше и мысли о «молитвенных речениях». Они писали самые бесшабашные поговорки, стараясь лишь превзойти друг друга…

Встретившись на дороге с уезжавшим из города шурином, Прохор Коза похвалился выдумкой Кузи:

– Тебе спасибо, Левонтьич, что грамоте надоумил учить, – то и польза!

– Ученье – свет! – подтвердил Гаврила. – Ин я им из Острова пряников привезу, – обещал он.

Возвращаясь из Острова, хлебник заехал к Козе и зашел в гончарную, заваленную новой расписной посудой. Ни Иванки, ни Кузи не было в мастерской. Истома с Прохором вдвоем муравили поливой суда.

– Ну, кажите, где ваше диво? – ввалившись, спросил хлебник.

– Все тут. За показ ничего не берем, – шутливо отозвался Коза.

– А чего тут писано, знаешь? – взглянув на блюдо, спросил Гаврила с какой-то настороженностью.

– Грамоты хоть не ведаю, а все до единой помню, – отозвался Коза.

– Что на сем большом блюде? – спросил испытующе хлебник.

– «Взалкахся бо и даете ми ясти!» – твердо ответил горшечник. – Апостола Матвея Евангелье.

Гаврила усмехнулся.

– А тут что? – спросил он, взяв в руки второе блюдо.

– «Да ясти и пиете на трапезе моей!..» Какого апостола, угадай? – уверенно спросил Прохор.

Гаврила неудержимо захохотал. Он взял еще блюдо, взял кружку и заливался хохотом.

– Где Кузька, ваш «грамотей»? Пряников я ему… ох, уморил, окаянный!..