– Постой, погоди, – перебил он Иванку, – ведь их в двух местах держат – в съезжей избе и в Земской.

– А мы и ватагу поделим да разом туды и сюды ударим!

– Коней бы сыскать повострее…

– Ух, прытких спроворю! – с уверенностью воскликнул Иванка. – Что ж, едем со мной, Томила Иваныч! Пошли сейчас, покуда открыты ворота!

– Куды же я один?! – неожиданно возразил Томила.

Иванка опешил. Видя оживление летописца, он был уверен, что для начала тотчас же увезет его изо Пскова. Ему не терпелось немедленно приступить к осуществлению своей выдумки.

– Гаврила с Михайлой за пристава взяты. Как я их спокину! – сказал Томила.

– Мы же после наедем и отобьем их!

– Не дело, Иван. Когда земских старост на Рыбницкой обирали, я тогда перед городом обещал, что с ними буду стоять в ответе… Куды ж мне от них!.. Отобьете нас, так уже вместе!..

Иванка не успел возразить летописцу. Дверь лавочки распахнулась. Облако морозного пара окутало стоявшего на пороге человека.

– Томила Слепой тут? – спросил голос из облака.

– Чиркин! – шепнул Иванка Томиле, узнав дворянина по голосу. – Хоронись, Томила Иваныч.

– Так-то лучше, Иван, – ответил Томила. – Меня с ними вместе посадят, и я упрежу, чтобы готовы были Гаврила с Михайлой. На масленой, значит…

– Площадной подьячий Томила Слепой тут, что ли?! – нетерпеливо воскликнул Чиркин.

– Тут я! – отозвался Томила.

Он шагнул к дверям.

– Дверь затворяй! Кой там черт! Затворяйте, не лето! – послышались выкрики.

Томила шагнул за порог. Дверь захлопнулась.

Иванка вскочил и выбежал вслед за Томилой…

Народ на торгу стоял кучками, глядя вслед удаляющемуся, окруженному четверыми стрельцами Томиле.

– Почем уголь? – окликнул Иванку какой-то посадский.

– Продал! – выкрикнул он, опомнившись.

Он отвязал свою лошадь от коновязи и погнал вслед Томиле.

– Углей, углей! У-утоль! – кричал он, едучи по улице сзади и желая, чтобы в этом привычном крике Томила слышал его обещание все же наехать на город и вызволить всех.

– У-уголь! У-у-уголь! – воинственным кличем неслось над Псковом…

– Почем угольки-то, касатик? – выбежав из свечной лавки, спросила бабка Ариша и бойкими старушечьими шажками заковыляла к чумазому.

– По голосу своего-то признала. Не то что угольщиком, и медведем не утаишься! – шепнула она. – Все жду ведь, все жду, что придешь ко старухе…

Глаза ее радостно смеялись. Занеся куль углей, в сенях Иванка обнял бабку.

– Замазал, чай, всю! «Ишь, скажут, старая ведьма, в трубу, знать, летала!» Ты небось, небось, заходи, никого чужих нету, – хлопотливо приговаривала бабка.

После известия о смерти отца и бегства Иванки с Федей черноглазая тихая Груня ушла в монастырь, а бабка ютилась в углу, в семье решетника…

Иванка ссыпал у бабки угли.

– Где ж, бабка, остров Буян? – шутливо и грустно спросил он.

– Время хватит, Ванюша, еще набуянишь по всем островам! – утешала бабка. – Да слышь, головы береги! Пошто в город лезешь? Признают и схватят.

– Надобно, бабка. Михайлу-то взяли в тюрьму!

– А как же Аленушка? Старая дура, я-то не знала! Взяла бы ее, приютила!..

– Я в лес увезу ее, бабка. Будет мне за хозяйку… Прощай! – заспешил Иванка.

В коробе было еще полно углей, но Иванка уже без крика гнал лошадь по улице к Власьевским воротам, пристально вглядываясь в закутанных на морозе платками встречных женщин и девушек, боясь по дороге разминуться с Аленкой. «Вдруг в тюрьму понесет харчи для Михаилы!» – думал он.

У переезда через Великую, под Пароменской церковью, как всегда, толпился Торжок – продавали студень, горячие пироги, сбитень, гречевники, медовые пряники…

Ехавшие из города с торга крестьяне задерживались возле торговок, чтобы купить в гостинец детишкам писаный пряник или леденцового петуха. У Торжка стояло с пяток крестьянских возов, бродил мостовой караульный земский ярыжка Еремка, летом, бывало, собиравший с крестьян мостовые деньги за перевоз.

В толпе покупателей и продавцов Иванка заметил старую крендельщицу.

«Если Аленка в застенье прошла, Хавронья ее видела», – подумал Иванка и задержался, чтобы, купив кренделек, спросить про Аленку.

Он вылез из короба. Пальцы его застыли от мороза, и он на ходу зубами развязывал узелок, в котором были деньги.

– Иванка! Признал я тебя, воровской ватаманишка! Ты мне попался! – торжествующе выкрикнул, видно, издали проследивший Ивана Захарка и кинулся между Иванкой и угольным коробом.

– Иванка, спасайся, беги! – гаркнул кто-то в толпе.

– Эй, земский! Еремка! – истошно заголосил Захарка ярыжному. – Зови Соснина со стрельцами!