Шрифт:
– Иван Скоробогатый, заморский купец!.. Да ты слышь, Томила Иваныч, он верно на свете, тот остров, есть? Взаправду есть?
– Коли помыслы людские о том зародились, то, стало, взаправду. Первое дело – людские помыслы, Ваня. От помысла стался весь мир; он всему начало…
– И то, – согласился Иванка, – чего умыслил, то сотворил!.. Я всегда так – чего умыслю, то вынь да положь!..
Неожиданный оборот Иванкиной мысли смутил Томилу. Он промолчал.
– Томила Иваныч, ты спишь? – окликнул Иванка, когда подьячий уже задремал.
– Что, рыбак?
– А давай мы с тобой умыслим тот остров да в мысли с собой учиним еще… ну… кого бы?
– Кого же, рыбак?
– А кого? Перво дядю Гаврилу да Кузьку, Прохора Козу, а там и иных приберем…
– Ну что же, давай умыслим, – согласился с улыбкой Томила.
– Только, чур, уж потом не отречься! Что умыслим, на том и стоять!
– Постоим, постоим… Сон долит меня, Ваня, давай-ка спать…
Они замолчали.
– Томила Иваныч, ты спишь? – окликнул Иванка, но подьячий уже не ответил…
Утром проснулись они от дождя, убирались поспешно, и разговор про чудесный остров уже не возобновлялся меж ними…
Несколько дней подряд Иванка ходил сюда в надежде встретить Томилу. Мысль о чудесном острове, который прежде был только бабкиной сказкой, а теперь превращался в какую-то хоть и брезжущую в тумане, но явь, не давала ему покоя. Ему уже представлялись величавые очертания зубчатых стен с пушками на широких раскатах, блещущие золотом купола звонниц и грозные башни городских ворот, оберегающих город от нашествия бояр и злодеев.
Встретив Томилу в городе, Иванка спросил его, почему он давно не приходил, и летописец ему обещал, что придет.
Иванка нетерпеливо ждал встречи и заранее обдумывал разговор про остров Буян. Он пришел сюда спозаранку, надеясь к приходу друга уже наловить рыбешки, чтобы сразу попотчевать летописца горячей ухой. Рыба с утра хорошо клевала, и Иванка успел в своем замысле. Он разжег постер и подвесил котелок. Было около полудня. В этот час рыба клевала нехотя, и Иванка, мурлыча себе под нос какую-то песенку, не обращал внимания на свои удочки…
Уха сварилась и распространяла душистый пар, вкусно смешивавшийся с горьковатым дымом костра. Иванка вытащил из узелка кусок хлеба, чеснок и соль в тряпице, которую он развернул, чтобы посолить уху.
– Рыбачок, угости ушицей! – внезапно прозвенел над ухом его веселый девичий голос.
Иванка от неожиданности выронил соль. Позади него, держа полный подол свежего щавеля, стояла, смеясь, Аленка.
– Несоленой по твоей милости садись похлебай! – проворчал он, вдруг по неведомой причине залившись румянцем.
– Здравствоваться надо, невежа! – укорила Аленка.
– Христос воскресе! – нашелся Иванка и, чтоб скрыть смущение, быстро вскочил, готовый поцеловать ее.
– Постой, постой, ведь пасха [121] прошла! – закричала Аленка, увернувшись со смехом.
– Пасха прошла, да вознесенья [122] не было. Спроси у попа – можно еще целоваться…
– Ну! И вбыль?! А я думала, целоваться повсядни зароку нет, – поддразнила она. – Да ты дубровишься попусту, а сам и не смеешь!
121
Пасха – весенний христианский праздник, связанный о мифом о воскресении Христа.
122
Вознесение – церковный праздник, установленный в честь мифического вознесения Христа на небо; празднуется верующими на 40-й день после пасхи.
– Что ж я, живодавом целоваться полезу? Люб насильно не станешь! – Иванка повернулся к горшку с ухой.
– Ты тут пошто? – спросил он Аленку, оправившись от смущенья.
– Щавель собираю.
– Ты тут одна? – спросил Иванка.
– С тобой.
Аленка присела рядом. Он снял котелок с огня. Свою ложку он отдал Аленке. Пока она ела уху, Иванка глядел на нее, не скрывая восторга: раз от разу, встреча от встречи она хорошела все больше и теперь была еще лучше, так, что если глядеть на нее долго, то теплая волна приливала к груди и к голове…
Аленка потупилась, заметив его взгляд, и темный, вишневый румянец выступил на ее щеках…
Она отдала ложку, и он был счастлив тем, что это ложка, с которой только что ела она… Уха казалась ему оттого во сто крат вкуснее, хоть и была несоленой.
Аленка, не встречаясь глазами с ним, срывала вокруг себя одуванчики и плела золотой венок.
– Кому? – спросил Иванка, чтобы не молчать.
– Тебе, Ивушка…
«Что за имя придумала! – про себя удивился он. – Век бы слушал. Все кличут Иванка, Ивашка, а так – никто!»