Повеселевший, ободрившийся Истома выслушал до конца ее речи и обнял ее на прощанье. Слезы снова стояли в его глазах, но теперь это были слезы радостной благодарности и надежды…

На следующий день Истома отпросился к обедне в Троицкий собор, чтобы увидеть после церковной службы владыку Макария.

– Отче святой, владыко, вели в светлое воскресенье сыну Ивану прийти со мной разговеться, смилуйся, владыко, – просил Истома.

И архиепископ «смиловался» – указал Иванке пойти к заутрене в Завеличье к отцу. Истоме же наказал отечески увещевать Иванку к послушанию духовным наставникам, к молитве, смирению и труду…

Почки ракит уже пахли смолой, а на елках начали появляться твердые молодые шишечки. Смолой пахло все – даже, казалось, тихие зеленые звезды в ночном небе, когда Иванка шел в Завеличье к пасхальной ночной службе…

Легкий весенний ветер со Псковского озера качал пламешки восковых свечей. Сотни их колебались вокруг монастырского храма, и колокольня гудела в темной, непроглядной ночи, а с глубокого черного неба звезды перемигивались со свечами…

– Стой тут, – прошептал Иванка, оставив спутницу у ворот слободского домика.

Он зашел за угол и, быстро переодевшись, вышел.

Проверяя, он ощупал себя – шапка, зипун, рубаха, порты, кушак… Якунин зипун легонько треснул в плечах, порты его были коротковаты, да все не беда.

Колокола гудели над Псковом и слободами. Улицы были пусты, и только редкие, запоздавшие у печей с куличами хозяйки спешили к заутрене.

Иванка глубоко вздохнул и почувствовал, как свежий весенний воздух наполнил грудь радостным ощущением свободы и чего-то еще, так же пьянящего, как свобода.

От звездной ночи, от звона в церквах, от свободы, от этих близко сверкающих глаз сердце стучало, готовое вырваться из груди… Надо было бежать из города, и чем скорее, тем лучше, надо было спешить, но он не мог сразу расстаться с Аленкой…

В темной улице, помогая ей перебраться через грязь, он обнял ее. Она не противилась, и так, обнявшись, они пошли по темной, хоть выколи глаза, улице и улыбались звездам… Тихие огоньки лампад горели в окнах домишек, и они шли, позабывшись, мимо чужих заборов, чужих домов, чужих окон, ворот…

Прядка волос Аленки коснулась его кудрей, щека ее, свежая и холодная, тронула словно огнем горевшую щеку Иванки… Это было возле дома Мошницына.

– Христос воскресе! – как-то отчаянно и внезапно воскликнул Иванка, и голос его прозвучал как крик в ночной улице.

Под его поцелуем она не успела ответить «воистину».

– Христос воскресе! – шепнул он во второй раз и снова поцеловал ее.

– Христос воскресе, – все тише и тише шептал он, целуя ее, и она не успела ни разу ответить «воистину».

Они бы забылись тут до утра, если бы Якуня не нагрянул из темной улицы.

– Христосуетесь? – по-взрослому снисходительно и насмешливо спросил он. – Я чаю, Иванке пора. Собрала бы поесть ему на дорогу.

Аленка всплеснула руками: как это вышло, что она, заботливая хозяйка, позабыла, что надо в пути поесть!..

Роняя из рук посуду, яйца, куски кулича, пирога, она свернула все в свой любимый, самый нарядный платок и вынесла за ворота. Иванка схватил ее за руки.

– Аленка, дождешься меня, как ворочусь казаком тебя сватать? – спросил он. – Не забудешь меня, не пойдешь за другого, Аленушка, светик мои?..

– Ладно, ладно, – трезво и взросло сказал Якуня, – гляди, рассветет и поймают тебя. Ступай, казак!

Иванка пожал ему руку и поцеловался, потом повернулся к Аленке и, не стесняясь брата, обнял ее.

– Ворочайся скорей, ждать буду, скучать по тебе! – прошептала ему Аленка…

Переплыв на чьей-то лодке через Великую, Иванка шагал по непросохшим полям по опушке леса.

Птицы кружились над ним, предрассветный ветер дул в лицо и распахивал полы зипуна, туман от недавно вскрывшейся Великой знобил до костей, но ясное солнце вознаградило его теплой лаской.

На ногах набралось по тяжелому кому весенней глины, но никогда еще ноги Иванки не были так легки, как в эту ночь, в это утро. Самый воздух еще никогда не был так сладок и чист, он распирал грудь так, что хотелось летать, и оттого бодрее и шире был шаг Иванки, яснее взгляд и выше держалась голова.

Над ним теперь не было ни воеводы, ни архиепископа, он шел сам по себе, и не было никого, кто бы мог его остановить.