Люди смотрятся в зеркало и считают себя уродливыми: они уверены, что красота есть основа основ, и довольствуются тем, что листают журналы, где все - красивы, богаты, знамениты. Мужья и жены, покончив с ужином, хотели бы, может быть, поговорить, как в былые времена, но существуют заботы и дела поважней, а разговор может подождать до утра, которое не наступит никогда.

В тот день я обедал со своей приятельницей, совсем недавно расставшейся с мужем, и она сказала мне: "Теперь я обрела свободу, о которой всегда мечтала!" Это - ложь. Никто не хочет такой свободы, всем нужен рядом близкий человек, перед которым у тебя есть обязательства, с которым можно любоваться красотами Женевы, говорить о книгах, интервью, фильмах или просто поделиться бутербродом, если два бутерброда купить не на что. Лучше съесть половину, но вдвоем, чем целый, но в одиночестве. Лучше, когда твое замечание о колокольне готического собора перебивает муж, торопящийся домой, потому что по телевизору будут передавать репортаж с важного футбольного матча, или жена, застывшая перед витриной, чем когда перед тобой - вся Женева и тебе никто не помешает осмотреть ее всласть.

Лучше страдать от голода, чем от одиночества. Ибо когда ты один - я сейчас говорю об одиночестве, не выбранном сознательно, а о том, которое мы обязаны принять, - ты словно бы перестаешь быть частью рода человеческого.

На другом берегу реки меня ждал роскошный номер отеля с внимательной обслугой и безупречным сервисом - но вместо того, чтобы радоваться и гордиться тем, чего я достиг, мне становилось только хуже.

На обратном пути я иногда встречался глазами с людьми, оказавшимися в таком же положении, и замечал, что одни смотрят высокомерно, словно заявляя, что сами предпочли сегодня вечером одиночество, а другие - печально, словно стыдятся того, что оказались одни.

Все это я к тому, что недавно мне вспомнился отель в Амстердаме и женщина - она была рядом со мной, она говорила со мной и рассказывала мне о себе. Все это я к тому, что, хотя Екклезиаст уверял, будто есть время раздирать и время сшивать, первое иногда оставляет очень глубокие шрамы. Хуже, чем в убогом одиночестве бродить по Женеве, - это быть рядом с человеком и вести себя с ним так, что он чувствует, будто не играет ни малейшей роли в твоей жизни.

После продолжительного молчания раздались аплодисменты.

***

Место, куда я пришел, выглядело довольно мрачно, хоть и располагалось в парижском квартале, о котором говорили, что это - средоточие культурной жизни. Не сразу понял я, что группа оборванцев передо мной - это те самые люди, что по четвергам выступали в армянском ресторане, облаченные в незапятнанные белые одежды.

– К чему этот маскарад? Фильмов насмотрелись?

– Это не маскарад, - ответил Михаил.
– Разве вы, отправляясь на званый ужин, не одеваетесь соответственно? Разве на партию гольфа вы приходите в костюме-тройке и при галстуке?

– Хорошо, я спрошу иначе: почему вы решили подражать моде безбашенных юнцов?

– Потому что в данную минуту мы и есть безбашенные юнцы. Вернее - четверо безбашенных юнцов и двое взрослых.

– И еще раз переиначу свой вопрос: что вы делаете здесь, одевшись таким образом?

– В ресторане мы питаем плоть и говорим об Энергии с теми, кому есть что терять. Среди нищих мы питаем душу и разговариваем с теми, кому терять нечего. А сейчас мы приступаем к самой важной части нашей работы: пытаемся отыскать невидимое движение, которое обновляет мир, - людей, которые проживают каждый день так, словно он - последний, тогда как старики живут так, словно он - первый.

Он говорил о том, что я и сам замечал с каждым днем все чаще - группы молодежи в грязной, причудливой одежде, покрой которой свидетельствовал о немалой творческой выдумке, - не то военная форма неведомой армии, не то персонажи научно-фантастического фильма. У всех - пирсинг, все острижены и причесаны невероятным образом. Почти всегда с ними ходит немецкая овчарка устрашающего вида. Однажды я спросил кого-то из приятелей, зачем эти юнцы повсюду таскают с собой собаку, и тот объяснил мне - уж не знаю, насколько объяснение соответствует действительности, - что в этом случае полиция их не трогает, потому что неизвестно, куда девать собаку.

По кругу уже ходила бутылка водки - как и при общении с нищими, предпочтение отдавалось именно этому напитку, - и я подумал, что объясняется это происхождением Михаила. Я тоже сделал глоток, представляя, что сказали бы мои знакомые, застав меня в таком обществе и за таким занятием.

А что? Сказали бы: "Собирает материал для новой книги".

– Я готов. Я поеду туда, где находится Эстер, однако мне нужны некоторые сведения, потому что я совсем не знаю вашу страну.

– Я поеду с вами.

– Что?

Это не входило в мои планы. Моя поездка должна была стать возвращением к тому, что я утратил в самом себе; это дело личное, интимное, и свидетели тут без надобности.

– В том случае, разумеется, если вы купите мне билет. Мне нужно побывать в Казахстане, я соскучился по родным краям.

– Но ведь вы работаете, не так ли? Каждый четверг у вас выступление в ресторане?

– Вы так упорно называете это "выступлением". А я ведь вам говорил, что речь идет скорее о встрече, о попытке воскресить утраченное искусство беседы. Но дело не в этом. Анастасия - он показал на девушку с колечком в носу - развила свое дарование. Она сумеет заменить меня.