— А что ты думаешь об усыновлении?

Он отрицательно покачал головой с преувеличенным отчаянием.

— Боюсь, мы уже слишком большие, чтобы подыскать себе родителей. Кто захочет иметь таких детей, как мы.

— Я серьезно, — сказала Мэри.

Он долго смотрел на нее, затем поставил свою чашку на стол.

— Ты серьезно хочешь сказать, что ты и я... чтобы мы усыновили ребенка?

Удивление в его голосе воодушевило ее.

— Мы говорили о том, что нам нужна семья, — сказала она. — А так как я никогда не смогу иметь собственного ребенка...

— Но, может быть, ты сможешь...

— Нет, — ответила она. — Доктор объяснил мне это достаточно ясно.

— Известно, что доктора часто ошибаются.

— Но не в этом случае, — сказала она как можно мягче. — Внутри меня слишком много не так, как у других. У меня никогда не будет ребенка, Макс. Никогда.

— Усыновление... — Макс размышлял об этом вслух, попивая кофе. Внезапно он широко улыбнулся.

— На самом деле. Это было бы замечательно. Очаровательная маленькая девочка.

— А я думала о мальчике.

— Да, это, пожалуй, единственная вещь, где мы никогда не придем к компромиссу.

— Придем, — быстро ответила она. — Мы возьмем на воспитание мальчика. И девочку.

— Ты обо всем подумала, не так ли?

— О, Макс, тебе ведь понравилась идея, верно? Я расскажу тебе. Мы можем заехать в агентство по усыновлению на этой неделе. И если...

— Подожди, — сказал он уже без улыбки. — Мы женаты всего четыре месяца. Нам нужно время, чтобы узнать друг друга лучше. И тогда мы будем готовы взять ребенка на воспитание.

Она не смогла скрыть свое разочарование.

— А как много времени это займет?

— Столько, сколько это займет. Шесть месяцев... Год.

— Послушай. Я знаю тебя. Ты знаешь меня. И мы любим друг друга. Мы интеллигентные, разумные люди, и мы скопили достаточно денег. Что еще нам нужно, чтобы быть хорошими родителями?

— Мы должны быть в мире с собой, со своим внутренним миром, — ответил он.

— Ты больше не ввязываешься в драки. Ты уже в мире с собой.

— Я только на полпути к этому. И ты тоже должна смотреть фактам в лицо.

В конце концов, хотя она и знала ответ, она спросила:

— Каким?

— Ты должна смотреть в лицо тому, что случилось двадцать четыре года назад. Вспомни то, что ты отказываешься вспоминать... каждую деталь того избиения... все, что тот человек сделал с тобой, когда тебе было всего шесть лет. И, пока ты не будешь в мире с этим, тебя не оставят ночные кошмары. И ты никогда не обретешь мир, пока эти воспоминания мучают тебя.

Она откинула голову назад так, что ее волосы рассыпались по плечам.

— Мне не надо смотреть в лицо тем фактам, чтобы сейчас быть хорошим родителем.

— А мне кажется, надо, — сказал Макс.

— Но, Макс, так много есть детей, у которых нет дома, у которых нет никакого будущего. И прямо сейчас мы могли бы взять двоих из них...

Он сжал ее руку.

— Ты опять играешь роль Атланта. Мэри, я понимаю тебя. В тебе гораздо больше любви, чем в ком-либо другом. Ты хочешь поделиться этой любовью, в этом смысл твоего желания. И я обещаю тебе, у тебя будет эта возможность. Но усыновление — это очень важный шаг. Мы сделаем его только тогда, когда будем к нему готовы.

Она не могла на него сердиться. Она улыбнулась и сказала:

— Я подожду. Я обещаю.

Он только вздохнул.

Мэри не любила быстрой езды. Когда ей было девять лет, ее отец погиб в автокатастрофе. Она была в машине, когда это произошло. Автомобиль казался ей вероломным изобретением.

Она могла вынести большую скорость только тогда, когда за рулем был Макс. Находясь с ним в машине, она могла позволить себе расслабиться и даже испытывала некоторое приятное возбуждение, по мере того как за окном проносились, сменяя друг друга, различные пейзажи. Макс был для нее ангелом-хранителем и опекуном. Он ухаживал за ней и заботился об ее покое. И, когда она была с ним, она даже помыслить не могла, что с ней может случиться что-либо плохое.

Макс безумно любил гонять на «мерседесе» на большой скорости и при этом избегать полицейского контроля. Машина доставляла ему такое же удовольствие, как и его коллекция оружия; как это бывало с ним и в любви, когда он сидел за рулем, он целиком сосредоточивался на своем занятии. На длинных безлюдных прямых трассах, когда все его внимание было сконцентрировано только на машине, в которой он находился, и на дороге, по которой он ехал, у него редко возникало желание говорить. В эти моменты он был подобен некой священной птице: с застывшими глазами, абсолютно безмолвный, сгорбившийся за рулем.