— Не верю, — сказал Чейз, со страхом предчувствуя, что именно услышит дальше.

— Ты не хочешь мне верить, но веришь; сейчас я объясню, как все было.

Прежде чем продолжать, Судья медленно и глубоко втянул в себя воздух.

— К шести часам на восьмом этаже никого не осталось. В половине седьмого мне удалось открыть дверь кабинета доктора Ковела. Я кое-что смыслю в таких вещах и был осторожен: замка не повредил, а сигнализация там отсутствует. Мне потребовалось еще полчаса, чтобы установить, где хранятся истории болезни, и найти записи о тебе, которые я благополучно скопировал на фотопленку.

— Вот так просто взломал и вошел — а между прочим, это называется “кража со взломом”, — заметил Чейз.

— Но это сущая безделица по сравнению с тем, что называют убийством, не правда ли? Чейз промолчал.

— В своей почте, возможно, послезавтра, ты найдешь полные копии записей доктора Ковела о тебе, а также экземпляры нескольких статей, которые он написал для медицинских журналов. Ты упомянут во всех, а в некоторых речь идет только о тебе.

— Я не знал, что он это делает, — пробормотал Чейз.

— Весьма любопытные статьи, Чейз. Из них можно понять, что он о тебе думает. — Тон Судьи изменился, стал высокомерным, в нем зазвучали нотки презрения. — Прочитав эти записи, Чейз, я узнал более чем достаточно, чтобы вынести тебе приговор. Я узнал о том, за что ты получил медаль.

Чейз ждал, что он еще скажет.

— Мне известно, что ты делал в тех туннелях и как помогал лейтенанту Захарии замести следы и подделать рапорт. Думаешь, конгресс наградил бы тебя медалью за доблесть, если бы там знали, что ты убивал мирных жителей? А, Чейз?

— Перестань.

— Ты убивал женщин, правда?

— Я сказал: перестань!

— Ты убивал женщин и детей, Чейз, мирное население.

— Ах ты, сукин сын!

— Детей, Чейз. Ты убивал детей... Да разве ты не скотина, Чейз?

— Заткнись! — Чейз вскочил на ноги, как будто рядом прогремел взрыв, — Что ты в этом смыслишь? Ты сам-то был там, служил в этой паскудной стране?

— Никакие патриотические дифирамбы долгу не заставят меня изменить мнение, Чейз. Мы все любим свою страну, но понимаем, что есть пределы.

— Фигня, — отрезал Чейз. Он впервые после болезни так разозлился. Конечно, бывало, что он раздражался по разным поводам, злился на людей, но никогда не доходил до крайности.

— Чейз...

— Держу пари, ты ратовал за войну. Держу пари, ты из тех ястребов, из-за которых в первую очередь я там и оказался. Легко устанавливать нормы поведения, рассуждать о границах добра и зла, когда ты не подходил к месту, где идет эта война, ближе чем на десять тысяч миль!

Судья попытался что-то возразить, но Чейз не дал ему вставить ни слова.

— Я вовсе туда не стремился, — продолжал он. — Я не верил в необходимость там воевать и почти все время смертельно боялся. Меня преследовала одна мысль: как бы остаться в живых. В том туннеле я не мог думать ни о чем другом. Это был не я. Это был хрестоматийный параноик. И теперь, черт возьми, я не допущу, чтобы ты или кто-либо другой обвинял меня в деяниях этого хрестоматийного параноика!

— И все же ты чувствовал вину, — заметил Судья.

— Это не важно.

— А по-моему, важно.

— Это не важно, потому что, какую бы там вину я ни ощущал, ты не имеешь права меня судить. Ты сидишь тут со своим паршивым списком заповедей, но ты никогда не был в таком месте, где все заповеди летят к черту, где волей-неволей приходится совершать поступки, которые тебе отвратительны. — Чейз, к собственному изумлению, обнаружил, что плачет. Он уже очень давно не плакал.

— Ты оправдываешься, — начал было Судья, пытаясь вновь перехватить инициативу в разговоре.

Чейз не позволил ему.

— И не забудь, — сказал он, — ты сам нарушил заповедь — убил этого парня, Майкла Карнса.

— Это другое дело. — Голос Судьи снова стал хриплым.

— Да?

— Да, — подтвердил Судья: теперь пришла его очередь оправдываться. — Я тщательно изучил ситуацию и только тогда исполнил приговор. Ты не делал ничего подобного, Чейз. Ты убивал совершенно незнакомых людей, может быть, совсем невинных, без единого черного пятнышка в душе.

Чейз швырнул трубку.

На протяжении следующего часа телефон звонил четырежды, но он не обращал на него внимания: его трясло от злости — это была первая сильная эмоция за многие месяцы оцепенения.