— Все очень просто. Я пришла к такому заключению, когда поняла, что вы практиковали на мне замарские способы любовной игры.

Маттиас едва не выпустил вожжи.

— О чем вы, черт вас побери, толкуете?

— Не пытайтесь надуть меня, милорд. Это не получится. — Затянутые в перчатки руки Имоджин свирепо сжали сложенный веер. Она смотрела прямо перед собой. — Я не какая-нибудь дурочка. Я отлично понимаю, что вы использовали какие-то таинственные способы, чтобы я потеряла контроль над своими чувствами.

— Понятно… И вы считаете, что я узнал эти… гм… экзотические способы во время изучения древнего Замара?

— А где же еще? Они, без сомнения, отличались от обычных методов. До меня это сразу дошло.

— Разве? А почему вы так в этом уверены? Она метнула на него сердитый взгляд:

— У меня у самой есть кое-какой опыт, милорд.

— Вот как?

— Меня несколько раз целовали, и я чувствую, что ваши поцелуи очень отличаются от других.

— Чем же они отличаются от других поцелуев?

— Вы отлично знаете, чем отличаются, сэр. — Явный холодок чувствовался в голосе Имоджин. — Они действуют на меня таким образом, что я едва могу стоять на ногах. У меня что-то происходит с пульсом. Более того, они вызывают у меня временную горячку.

— Горячку? — Маттиас мечтательно вспомнил о том, как она дрожала в его объятиях.

— Я чувствую жар во всем теле. — Она бросила на него свирепый взгляд. — Но главное доказательство заключается в том, что ваши поцелуи полностью лишают меня способности логически мыслить. То я вполне разумно размышляю о том, как мне заманить в ловушку Ваннека, а то вдруг у меня в голове полный хаос.

Глядя на кончики ушей красавиц лошадей, Маттиас. спросил:

— Вы говорите, что ни разу не испытывали подобной реакции, когда вас целовали другие мужчины?

— Ничего похожего.

— И сколько мужчин вас целовали, Имоджин?

— Это мое личное дело. И не подумаю отвечать на этот вопрос. Леди не обсуждают такие вещи.

— Простите. Я ценю вас за то, что вы не станете распространяться о своих поклонниках и поцелуях. Но если Аластер Дрейк — единственная основа для сравнения, я должен сказать вам…

— Мистер Дрейк — не единственная основа для сравнения. — Имоджин резко повернулась на сиденье. — К вашему сведению, милорд, меня целовал и другой мужчина.

— В самом деле?

— И к тому же француз! — торжествующе добавила она.

— Понятно.

— Всему миру известно, что французы — люди, весьма искушенные в любви.

— И как вы встретились с этим французом?

— Если хотите знать, это был Филипп Д'Артуа, мой учитель танцев.

— Ах, учитель танцев… Это несколько меняет дело. Вынужден согласиться, что у вас есть основания для сравнения.

— Конечно, — гордо подтвердила Имоджин. — И я отлично понимаю, что те сильнейшие чувства, которые я испытала вчера вечером, не могут возникнуть в результате обычной любовной игры. Сознайтесь же, сэр, что вы использовали экзотические замарские способы, чтобы привести в беспорядок мои чувства.

— Имоджин… — Послышался громкий хруст. Он бросил взгляд на веер, который она сжимала с такой силой, что одна из пластинок не выдержала. — Я собиралась сказать, что существует другое объяснение тому, почему вы испытали вчера столь сильные чувства.

— Вздор! Ну и в чем заключается это объяснение?

— Вполне вероятно, что вы реагировали так потому, что испытываете нежные чувства ко мне, — высказал он деликатное предположение. — Иными словами, между нами возникла страсть.

— Ерунда! — Внезапно она чрезвычайно заинтересовалась проехавшей мимо каретой. — Как могла возникнуть… такая страсть… гм… сильная страсть без любви?

— Весьма наивно рассуждать таким образом, Имоджин.

Послышался приближающийся цокот копыт. С фаэтоном поравнялся Ваннек. Боковым зрением Маттиас заметил, как Имоджин изобразила на своем лице улыбку.

— Добрый день вам обоим, — сказал Ваннек. Он натянул поводья гарцующего гнедого жеребца. Жеребец прижал к голове уши, поскольку мундштук раздирал ему рот. — Как я понимаю, вы принимаете поздравления.

— Вы правильно понимаете, — ответил Маттиас.

— Благодарю вас, лорд Ваннек, — сдержанно проговорила Имоджин. Она стала похлопывать сломанным веером по коленке.

Ваннек изобразил подобие улыбки. Но глаза его оставались серьезными и смотрели между Маттиасом и Имоджин. В этом взгляде чувствовалась какая-то хитрая, хищная наблюдательность. Он напомнил Маттиасу хорька.