Он, горестно уверовав в то, что все надежды на его дальнейшие ухаживания потеряны, вскоре встал, чтобы откланяться. Вежливо он склонился над рукой мисс Фритэм, а затем поцеловал руку Кетрин, при этом легкое пожатие руки и признательный взгляд, полный сердечного тепла, сказали ей, что он понял и оценил ее усилия принять огонь на себя. Кетрин подбадривающе ему улыбнулась и порадовалась, что Перкинсу не довелось попасть под огонь тяжелой артиллерии тети Аманды, раз у ж тихая и слабая тетя Амелия смогла так его напугать.

— Кетрин, — сказала Амелия после ухода лейтенанта, — я не думаю, что он подходящая тебе пара. Какой-то моряк из Нантакета!

Точно таким же тоном она могла б с успехом произнести «какой-то каторжник из Девилз-Айлэнд».

— Ну что ж, насчет этого не стоит волноваться, тетя Амелия, — парировала Кетрин. — Полагаю, вам удалось отпугнуть его. Сомневаюсь, что он вернется.

— Дорогая, ты в самом деле прониклась симпатией к этому молодому человеку?

— Не говорите глупостей, тетя! Я просто думаю, что он хороший человек, и меня злит, что вы не хотите знать ничего, кроме его имени, происхождения и приплыли ли его предки в Америку на «Майском цветке».

На глазах Амелии сразу же показались слезы, но ее чувствительность еще больше рассердила Кетрин, и она взлетела по лестнице в свою комнату и принялась смотреть в окно, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Ее нервы начали пошаливать со времени той стычки на верфях пять дней назад.

Перед ее глазами вновь и вновь возникали приклад винтовки, лицо Хэмптона, следовал удар, лицо искажалось, и кровь начинала капать у него из носа и рта. Хоть он и заслужил презрения, но избиение человека в кандалах вызывало у нее отвращение. Без сомнения, нужно было наказать этого наглеца, но брошенная им грубая реплика не могла служить поводом к столь суровому обращению. И что хуже всего, она не видела его среди работавших пленных всю оставшуюся неделю. Его положили в госпиталь? Или в наказание его не допускают до работ? Она вспомнила слова Перкинса о губительности тюремного заключения для человека, привыкшего к безграничной свободе океана, и ей стало больно за этого южанина. Да и в том, что произошло тогда, во многом была ее вина, она это чувствовала. Она повторяла себе, что пленный сам спровоцировал случившееся, что он оскорбил ее… Но с другой стороны, зачем она пришла туда? То был глупый, необдуманный поступок, и она подозревала себя в тайном желании увидеть, как растаптывается достоинство этого наглеца тем, что он, закованный в кандалы, принужден работать на врага. Никак не шли у нее из головы и его горькие слова о жестоком обращении с пленными.

Она заметила, конечно, что их лохмотья совсем не защищали от холода, а кандалы натирали кожу. Решив взглянуть, что им дают на ленч, к своему отвращению, Кетрин обнаружила грязную воду, в которой плавало несколько бобов. «Бесчеловечно отношение людей к себе подобным!» — вздохнула она. Внезапно одна мысль мелькнула молнией у нее в голове, и она, стремглав выбежав из своей комнаты, спустилась вниз по лестнице в кабинет отца.

— Папа? — сказала она, не успев толком отдышаться и чувствуя, что ей мешают говорить тесные объятия корсета. — Папа! Я подумала…

Ее отец, подняв голову, взглянул на нее с интересом.

— …насчет пленных… Я хочу накормить их ленчем.

— Что?!

— Я хочу дополнить их ленч. Я подумала, что неплохо было бы дать им мясо, хлеб и овощи. Нужен еще сок, чтобы у них не было цинги.

— Моя дорогая, что за сумасбродная идея?

— О, папа, я видела тот ленч, что им раздавали! Порции невообразимо крошечны, ты даже не можешь себе этого представить! Мое сердце разрывается на части, когда я вижу их в кандалах, в страшных лохмотьях вместо теплой одежды в зимний холод, поглощающими ту отвратительную пищу, которой их кормят. Я подумала, почему бы мне не помочь им? Достать для них теплую одежду и хотя бы раз в день прилично покормить Ведь это все равно что благотворительность!

Мистер Девер посмотрел на дочь и вздохнул:

— Нет, моя девочка, боюсь, что это как раз тот случай, когда я должен воспрепятствовать твоему желанию.

— Но это не потребует больших расходов! Там не более тридцати человек! Немного времени и труда… хорошая, простая пища… ее нетрудно приготовить… Мисс Вудс не будет в тягость сделать это, и я могу ей помочь. Ты же знаешь, я хорошо смогу все организовать.

— Кетрин, я знаю, что если ты берешься за какое-либо дело, то оно будет хорошо сделано. Расходы меня также не смущают. Но если я позволю тебе это сделать, обидятся военные. Ведь речь идет о пленных врагах! Твоя благотворительность может быть расценена как подрыв авторитета нашей армии. И я сомневаюсь, чтобы тюремное начальство позволило тебе заботиться о пленных.

— Но почему? Ведь это несправедливо! Ты платишь чиновникам тюрьмы за то, что эти люди работают на тебя, а тюрьма из этих денег на них не тратит ни цента! И не позволит другим истратить на них свои деньги?

— Не смотри на меня так! На этот раз твое упрямство тебе не поможет. В самом деле, Кетрин, они военнопленные! Еще несколько месяцев назад эти люди грабили наши мирные корабли, а совсем недавно их товарищи прошли огнем и мечом по всей Пенсильвании до самого Геттисберга! Это те самые люди, которых ты годами ругала, как кровожадных чудовищ и безжалостных рабовладельцев!

— Я по-прежнему осуждаю рабство, но это не оправдывает нас за то, что мы с ними обращаемся с такой же жестокостью, как они с рабами. Мы этим ничего не добьемся, только впустим подобное же зло в свои души! Разве ты не понимаешь, так нельзя!

— Кетрин, боюсь, мне все равно придется тебе отказать.

Кетрин не привыкла к тому, чтобы ей в чем-то отказывали, тем более отец. Она всегда была настроена столь решительно и убеждала его столь аргументировано, что обычно он уступал. Она предприняла еще одну попытку: