– Ну, это сэкономило нам пулю, так ведь? Но все это время и усилия потеряны напрасно! За такие деньги можно было изобрести пушку для стрельбы по солнцу! Но нет, нет - Блок и его заговорщики должны были отговорить меня от этого! Я - слишком доверчив, вот в чем проблема! Мартин, я думаю, что, в конце концов, этот человек, возможно, работал на британцев!

Борман пожал плечами. Иногда лучше было позволить ему верить в то, во что ему хотелось. Так с ним было легче общаться.

– Мой фюрер, - фельдмаршал показал на карты Нормандии.
– Если бы вы могли, пожалуйста, обратить ваше внимание к текущей ситуации, вы бы увидели, что здесь британцы и канадцы продвигаются к Касне.
– Там, - он коснулся другого участка на карте, - американские войска движутся к Карентану. Наши войска слишком растянуты по всему фронту, и потому не способны справиться с обеими проблемами. Не могу ли я спросить вашего мнения по вопросу: какими дивизиями перекрыть эту угрозу?

Гитлер ничего не сказал. Он стоял, упершись взглядом не в карты, на которых демонстрировалась борьба не на жизнь, а на смерть, а в свою коллекцию акварелей, на которых крались воображаемые волки.

– Мой фюрер, - настаивал фельдмаршал.
– Что же нам делать?

На лице фюрера дрогнула жилка. Он отвернулся от рисунков, подошел к столу и выдвинул верхний ящик. Полез в него, и рука его извлекла нож для разрезания конвертов.

Он прошел назад к рисункам, глаза его остекленели, походка стала как у лунатика, и пронзил лезвием первый рисунок, разодрал сюжет с сельским домиком сверху донизу, а с ним и волка, спрятавшегося в тени. Лезвие проткнуло вторую акварель - с горным потоком и волком, кравшимся за скалой.

– Ложь, - шептал Гитлер, раздирая холсты.
– Ложь и обман.

– Мой фюрер?
– спросил фельдмаршал, но ответа не было.

Мартин Борман отвернулся и отошел, встав у окна, выходившего на Тысячелетний Рейх.

Лезвие раздирало третий рисунок, на котором волк спрятался среди лужайки с белыми эдельвейсами.

– Все - ложь, - сказал человек, голос его был напряженным.

Лезвие ходило туда и сюда, клочья холста падали на начищенные ботинки.

– Ложь, ложь, ложь...

Вдалеке завыла сирена противовоздушной обороны. Ее вой вибрировал над разбитым городом, затуманенным пылью и дымом от предыдущих бомбовых налетов. С востока надвигалась ночь.

Гитлер уронил нож на ковер. Зажал ладонями уши.

Край города осветила бомба. Борман приложил к глазам руку, чтобы эта вспышка не мешала ему смотреть. Пока Гитлер стоял, дрожа, над останками своих видений, валяющимися у него под ногами, фельдмаршал прикрывал рот ладонью, сдерживая в себе крик.

2

Колокола Биг-Бена вызванивали одиннадцать часов. Майкл Галатин размышлял, что кое-где это время известно как час волка. В данном случае, однако, это было одиннадцать часов солнечного утра середины июня, и даже волку надо было быть осторожным с лондонским уличным движением.

Он наблюдал за этим движением из окна, выходящего на Даунинг-стрит; автомобили двигались по набережным Темзы, вливаясь в водоворот Трафальгарской площади. Он чувствовал себя свежим и оживленным. Так было всегда после встречи со смертью и ее поражения, по крайней мере на какое-то время. На нем был темно-синий костюм, белая рубашка и голубого рисунка галстук, а под одеждой у него ребра были стянуты лейкопластырем. Рана на ладони была еще забинтована, а бедро причиняло боль, но он был в порядке. Он опять будет бегать, так же, как всегда.

– О чем ты задумался?
– спросила она, подходя со спины.

– Ах, какой сегодня чудесный день, я рад, что вышел из госпиталя. Дни, похожие на этот, не кажутся такими хорошими, когда лежишь в постели.

– Я бы сказала, что это зависит от постели, а как ты?

Майкл повернулся к ней. Чесна казалась посвежевшей, на лице ее не было морщинок, которые наложила боль. Ну, возможно, некоторые все же остались: такова жизнь.

– Да, - согласился он.
– Я бы, конечно, тоже.

Открылась дверь, и вошел крупный большеносый человек в форме капитана Королевских военно-воздушных сил. Волосы у Лазарева отросли и он оставил бороду, хотя сейчас она была опрятно расчесана. Он был чище мыла, и даже пахло от него мылом. Левая рука и плечо под курткой ВВС были залеплены пластырем, пластиковая заплата скрепляла разбитую ключицу.

– Привет!
– сказал он, радуясь, что видит их. Он улыбался, и Чесна осознала, что по-своему, в своем грубоватом роде, Лазарев был очень красив.
– Прошу прощения, что опоздал.

– Ничего. Мы явно не на военном положении.
– Им было назначено прийти ровно к одиннадцати часам.
– Раз уж заговорили о войне, вы что, записались в Королевские ВВС?

– Ну, я - все еще офицер русских военно-воздушных сил, - ответил он на родном языке, - и как раз вчера мне присвоено за заслуги звание капитана. Я летал на "Спитфайре". Ах, что за самолет! Если бы у нас были "Спитфайры", мы бы...
– Он опять улыбнулся и не договорил.
– Я собираюсь возвратиться сразу же, как смогу.
– Он пожал плечами.
– Как я уже говорил, в небе я - лев. А что насчет вас обоих?