Шрифт:
– Полночь, – проговорил Сальватор, – я должен идти.
– Мне тоже нужно выйти, – молвил Петрус.
Сальватор протянул ему руку.
– Только мы двое сказали правду, дорогой Петрус, – заметил комиссионер.
Жан Робер и Людовик рассмеялись.
Все четверо загомонили и стали спускаться.
На пороге они остановились.
– Хотите я скажу каждому из вас, куда кто идет? – спросил Сальватор.
– Скажите! – попросили трое приятелей.
– Вы, Жан Робер, направляетесь на улицу Лаффит.
Жан Робер отшатнулся.
– Теперь – им! – рассмеялся он.
– Людовик! Сказать, куда идете вы?
– Пожалуй!
– На Ульмскую улицу.
– Я в самом деле туда собираюсь, – признался Людовик, делая шаг назад.
– А вы, Петрус?
– О! Я…
– Отправляетесь на бульвар Инвалидов. Не падайте духом, Петрус!
– Постараюсь! – отвечал Петрус, пожимая Сальватору руку.
– А куда идете вы? – полюбопытствовал Жан Робер? Вы же понимаете, дорогой друг, что было бы нечестно, если бы вы унесли с собой все три наших секрета, а мы не взяли даже по кусочку вашей тайны!
– Куда иду я? – без улыбки переспросил Сальватор.
– Да, вы.
– Я хочу попытаться спасти господина Сарранти, которого должны через неделю казнить.
На том друзья и разошлись.
Однако художнику, поэту и доктору не давала покоя одна и та же мысль.
Насколько выше них был этот таинственный комиссионер, втайне подготовлявший великое дело, в то время как каждого из них занимала лишь любовь к одной женщине! Он же радел за все человечество!
Правда, он любил Фраголу, а Фрагола любила его.
XXXV.
Улица Лаффит
Последуем за каждым из наших героев; возможно, так мы скорее приблизимся к развязке нашей истории.
В порядке подчинения мы начнем с Жана Робера.
От Западной улицы до улицы Лаффит путь неблизкий.
Поэт взял на улице Вежирар кабриолет, ехавший порожняком от Менской заставы. Жан Робер проехал почти через весь город, К концу 1827 года Париж кончался на Нувель-Атен, а оттуда брала свое начало улица Сен-Лазар.
Жан Робер предупредил кучера, что выйдет, не доезжая до середины этой улицы.
Но напрасно кучер пытался выяснить, какой ему нужен номер.
– Я сам вас остановлю, – отвечал Жан Робер.
Часы на церкви Лоретской Богоматери пробили четверть первого, когда Жан Робер прибыл на место.
Он щедро расплатился с кучером, как положено поэту и влюбленному, и, завернувшись в плащ, заторопился прочь. В те времена молодые люди, подражая изображенным на фронтисписах Байрону, Шатобриану и г-ну д'Арленкуру, еще носили плащи.
Подойдя к дому под номером двадцать четыре, Жан Робер остановился.
Улица была пустынна. Молодой человек нажал на едва заметный звонок, расположенный рядом с тем, что бросался в глаза, и стал ждать.
Привратник не стал дергать за шнур, а вышел отпереть дверь самолично.
– Что Натали? – вполголоса спросил Жан Робер, опуская золотую монетку в руку важного привратника, дабы вознаградить его за беспокойство среди ночи.
Привратник понимающе кивнул, ввел Жана Робера в свою каморку и отворил дверь на служебную лестницу.
Жан Робер устремился наверх.
Привратник прикрыл за ним дверь.
Он взглянул на золотую монету и заметил:
– Вот черт! По-моему, Натали делает доброе дело. Неудивительно, что она так хороша собой!
Жан Робер поднимался стремительно; это указывало на то, что он знаком с местностью; он очень спешил поскорее добраться до четвертого этажа, что и было целью его ночного путешествия.
Это было тем более вероятно, что наполовину скрывавшаяся в сумерках девушка поджидала его появления.
– Это ты, Натали? – спросил молодой человек.
– Да, сударь, – отвечала субретка; ее безупречный вид полностью оправдывал то, что сказал о ней привратник.
– Что твоя госпожа?
– Предупреждена.
– Она сможет меня принять?
– Надеюсь, что так.
– Узнай, Натали, узнай!
– Не угодно ли вам пока зайти в голубятню? – спросила с улыбкой современная Мартон.
– Куда скажешь, Натали, лишь бы мне не пришлось ждать слишком долго.
– На этот счет можете не волноваться: вы любимы!
– Правда, Натали?