– Как же, как же! Я вижу, что уже час ночи; я слышу, как весь Париж давно храпит; я вам замечаю, что пора бы последовать примеру всего города.

Выражение «я вам замечаю» было, может быть, не очень правильным; но читатели помнят, что Баболен не получил хорошего воспитания.

– Смейся, смейся, несчастный! – вскрикнула Броканта, вырывая у него из рук карты.

– Боже ты мой! Мать! Ну что я, по-вашему, должен замечать? – спросил Баболен и протяжно зевнул.

– Неужели ты не слышал, что сказал Бабилас?

– А-а, ваш любимец… Этого только не хватало: теперь я еще обязан слушать, что скажет мсье Бабилас!

– Так ты его не слушал?

– Слушал, слушал.

– И что слышал?

– Стон.

– И ты не сделал никакого вывода?

– Наоборот!

– Отлично! Что же ты понял из его жалобы? Отвечай.

– А вы позволите мне лечь спать, если я скажу?

– Да, лентяй ты этакий!

– У него плохо с животом. Он ел нынче вечером за четверых, а потому вполне может теперь поскулить за двоих.

– Убирайся спать, злой мальчишка! – выходя из себя, приказала Броканта. – Ты так дураком и помрешь, это предсказываю тебе я!

– Ну, ну, мать, успокойтесь! Вы не знаете, что ваши предсказания – еще не евангельские пророчества. Раз уж вы меня разбудили, объясните хотя бы, чего это Баболен так надрывается.

– Над нами нависло несчастье, Баболен!

– Ах, батюшки!

– Большое несчастье! Бабилас просто так выть не станет.

– Понимаю, мать: Бабилас катается как сыр в масле и ни с того ни с сего завывать не будет. В чем же дело? На что он жалуется?

– Вот это мы сейчас и узнаем, – тасуя карты, пообещала

Броканта. – Фарес, иди сюда!

Фарес не ответил на зов.

Броканта окликнула его в другой раз, однако ворон не двинулся.

– Черт побери! В такое время! – заметил Баболен. – Ничего удивительного: несчастная птица спит, и она совершенно права, не мне ее осуждать за это.

– Розочка! – позвала Броканта.

– Да, мама! – отвечала девочка, в другой раз прерывая чтение.

– Отложи свою книжку, дорогая, и позови Фареса.

– Фарес! Фарес! – пропела девушка нежным голоском, отдавшимся в сердце Людовика.

Ворон сейчас же вылетел из своей колокольни, описал под потолком несколько кругов и опустился девушке на плечо, как это уже было в главе, посвященной описанию внутреннего убранства комнаты, которую с недавних пор занимала цыганка.

– Что с вами, мама? – спросила девочка. – Чем вы так взволнованы?

– У меня дурные предчувствия, Розочка, – отозвалась Броканта. – Ты только посмотри, как нервничает Бабилас, как напуган Фарес; если и карты предскажут недоброе, детка, надо быть готовыми ко всему.

– Вы меня пугаете, мама! – призналась Розочка.

– Какого черта нужно старой ведьме? – пробормотал Людовик. – Зачем она смущает сердечко несчастной девочки. Хотя старуха живет гаданием, и именно потому, что карты ее кормят, она отлично знает, что это шарлатанство. Так бы и задушил ее вместе с ее вороном и собаками.

Карты легли неудачно.

– Будем готовы ко всему, Розочка! – огорченно вымолвила колдунья; что бы ни говорил Людовик, она принимала свое ремесло всерьез.

– Матушка! Если уж Провидение предупреждает вас о несчастье, – заметила Розочка, – оно должно вам и помочь его избежать.

– Девочка, дорогая! – прошептал Людовик.

– Нет! – возразила Броканта. – Нет, в этом-то и беда, я вижу зло, но не знаю, как его отвести.

– А вам от этого легче? – спросил Баболен.

– Боже мой! Боже мой! – забормотала Броканта, подняв к небу глаза.

– Матушка! Матушка! – взмолилась Розочка. – Может, ничего еще не случится! Не надо нас пугать. Какое несчастье может произойти? Мы никому не делали ничего плохого. Никогда еще мы не были так счастливы. Нас оберегает господин Сальватор… Я люблю…

Простодушная девочка замолчала. Она хотела сказать: «Я люблю Людовика!» – что ей самой представлялось верхом счастья.

– Ты любишь… что? – спросила Броканта.

– О! Ты любишь… что? – уточнил Баболен.

И вполголоса прибавил:

– Говори же, Розочка! Броканта думает, что ты любишь сахар, патоку или виноград! О! Броканта добрая! Наша славная Броканта!

И он пропел на расхожий мотив:

Мы любим горячо, об этом знают все,

Мсье Лю, лю, лю,