Шрифт:
– Больше всех на свете.
– Вы?! – огорченно выдохнул Людовик.
Слово «любить» в устах девушки, адресованное другому, заставило сердце Людовика болезненно сжаться.
– Стало быть, вы любите Сальватора больше всех на свете? – продолжал он настаивать, видя, что Розочка не отвечает.
– Да! – подтвердила она.
– Розочка! – грустно прошептал Людовик.
– Что с тобой?
– Ты спрашиваешь, что со мной, Розочка? – вскричал молодой человек, с трудом сдерживая слезы.
– Ну да!
– Неужели ты ничего не понимаешь?
– Честное слово – нет!
– Не вы ли сказали, Розочка, что любите Сальватора больше всех на свете?
– Да, я так сказала, и это правда. Что в том плохого?
– Если его вы любите больше всех, значит, меня вы любите меньше, чем его; так, Розочка?
– Вас… Меньше, чем его… Тебя! Да что ты говоришь, мой Людовик?! Я люблю Сальватора как брата, как отца… а тебя…
– А меня, Розочка? – трепеща от радости, подхватил молодой человек.
– …а вас, дорогой, я люблю… как…
– Как?.. Говори же, Розочка! Как ты меня любишь?
– Как…
– Договаривай!
– …как Виргиния любила Поля.
Людовик радостно вскрикнул:
– Девочка моя! Любимая моя! Еще! Еще! Скажи, что любишь меня не так, как всех остальных! Скажи, что бы ты сделала ради Сальватора и ради меня!
– Вот послушайте, Людовик! Если бы, например, господин Сальватор умер… О, я бы очень опечалилась! Для меня это было бы огромное горе! Я никогда бы от него не оправилась!.. А если бы я потеряла вас… Если бы умер ты, – страстно продолжала девушка, – я бы тебя не пережила!
– Розочка! Розочка! Дорогая моя!
Встав на цыпочки и потянув к себе ее руки, он припал к ним губами.
С этой минуты влюбленные могли обмениваться не только словами, но чистыми и нежными поцелуями. Их сердца забились в лад, губы сблизились.
Если бы в это время кто-нибудь проходил мимо и заметил, как они нежно обнимаются в ночи, он унес бы в своем сердце частицу их любви, словно цветок из букета или ноту из концерта.
Да и что, в самом деле, могло быть восхитительнее, чем это слияние двух чистых душ, этих невинных сердец, ждущих от любви лишь таинственного очарования и поэтического вдохновения. В этом и заключалось все самое прекрасное, созданное поэтами или художниками, от влюбленной Евы в цветущем раю до гетевской Миньон, этой второй Евы, рожденной на окраине вселенной, но не в Эдеме на Араратской горе, а в садах Богемии.
Который был час? Они не могли этого сказать, несчастные дети! Быстрокрылые минуты пролетали незаметно, и ни тот, ни другая не выходили из восторженного состояния под шелест их крыльев.
Валь-де-Грас, Сен-Жак-дю-О-Па и Сент-Этьен-дю-Мон вызванивали четверть часа, полчаса, час за часом, но влюбленные не слышали их боя, и даже если бы поблизости грянул гром, они обратили бы на него внимания не больше, чем на падающие с неведомой целью звезды с неба.
Вдруг Людовик вздрогнул: Розочка кашлянула.
У молодого человека выступила на лбу испарина.
Людовик узнал этот кашель: доктор сражался с ним и победил его с таким трудом!
– Прости, прости меня, дорогая Розочка! – воскликнул он.
– Что я должна вам простить, дорогой друг? – спросила она.
– Ты озябла, девочка моя родная.
– Озябла? – удивилась Розочка; внимание Людовика льстило ее самолюбию.
Несчастная девочка не была избалована заботой, если не считать Сальватора.
– Да, Розочка, тебе холодно, вот ты и кашляешь. Уже поздно, пора прощаться, Розочка.
– Прощаться! – разочарованно протянула она, словно хотела сказать: «А я думала, что мы останемся здесь навсегда».
Людовик будто угадал ее мысли и проговорил:
– Нет, дорогая Розочка, нет, нельзя! Пора расходиться. Это приказывает тебе не друг, но доктор.
– Прощай, злой доктор! – грустно вымолвила она.
Ласково улыбнувшись, она прибавила:
– До свидания, милый друг!
С этими словами она склонилась к Людовику, так что коснулась локонами лица молодого человека.
– Ах, Розочка!.. Розочка! – с любовью в голосе прошептал он.
Он снова приподнялся на цыпочки, вытянул шею и дотянулся губами до гладкого белого лба девушки.
– Я люблю тебя, Розочка! – целуя ее, шепнул он.
– Я люблю тебя! – повторила девушка, подставив ему лоб.
Она скрылась в своей клетке поспешно, словно спугнутая пташка.
Людовик спрыгнул на землю. Но не успел он сделать и трех шагов – он отступал, пятясь, так как не хотел ни на мгновение упустить из виду окно Розочки, – как окно снова распахнулось.