Меня участвовать в похищении не позвали, а сам я напрашиваться не стал, тем более что так, и не смог забыть выражение лица кузнеца, когда он узнал во мне своего посетителя. «Я знал, что ты вор, но не подозревал, что еще и убийца».

Я спросил Креока:

— Что, это действительно нужно делать именно так? Я имею в виду: красть женщину. Разве нельзя договориться с ее родственниками, как это принято, заплатить за невесту выкуп, устроить свадебный пир и с миром забрать жену в свой дом?

Готовящееся похищение было головной болью Креока. Ему не хотелось обострять отношения с Большим Станом. И так там до сих пор не могли забыть ужасного нападения на их жителей. Но все же вождь ответил честно:

— Не помню, чтобы в моей жизни попалась хоть одна семья людей, которая добровольно согласилась бы отдать дочь в племя волков, а уж тем более принять волка в своем доме.

Келл, услышавший наш разговор, не удержался от злого замечания:

— И выкуп-то платить за нее некому, ты ведь убил всех ее родственников.

Глупо было спорить с ним и что-то доказывать. Я убил только ее отца, да и то потому, что он сам напал на меня, Келл отлично это знал. Но теперь, когда девушка сказала ему напрямую, что она не пойдет за того, кто виновен в смерти ее родителя, Келл считал меня причиной всех своих несчастий.

Вендис, видя, что между мной и Келлом назревает ссора, потянула меня в круг танцующих. Я было уперся, но тут ей на помощь подоспел Макку со своей невестой из соседнего племени. Они закружили меня, затолкали, и вот я уже оказался среди лихо отплясывающих пар, с повисшей у меня на шее Вендис.

Вокруг меня мелькали разгоряченные тела, пляска охватила меня самого, но я двигался, словно во сне, точно тело мое танцевало само по себе. Одурманенный кружением, музыкой и запахом Вендис, я с трудом понимал, что со мной происходит. А посреди глубокой ночи, когда волки начали разбредаться по домам, я как-то совершенно неосознанно привел Вендис в свою пещеру. А она, тихая и покорная, ждала от меня дальнейших действий.

Волчицы очень разборчивы, и не многим выпадает счастье быть любимыми ими. Этим можно гордиться. Любовь волчицы выделяет тебя из общего ряда мужчин. Волчицы любят лишь самых лучших. Я знал это, знал так же и то, что если не останусь с ней, то она уже никогда не выйдет замуж, будет жить в чьей-нибудь семье, например, своего брата, растить его детишек на правах тетушки. Этой гордой, умной волчице, которую, казалось, сама судьба избрала для роли жены вождя, придется довольствоваться немногим. Ну что ж, я сам жил так несколько лет, теперь пусть эта надменная девушка узнает, что мы рождаемся не для счастья.

— Ты очень красивая, Вендис, — холодно произнес я. — Но сейчас ты должна уйти.

Вендис застыла, неловко теребя пальцами край плаща.

— Что не так? — задала она самый нелепый вопрос, какой обычно задают девушки.

«Что здесь могло быть не так?» Только одно: я не любил ее. Нужно ли это объяснять? И почему я до сих пор не растолковал ей этого? Может быть, потому, что все еще малодушно оставлял себе маленький шанс: забыть навсегда свою прошлую жизнь и остаться здесь, с Вендис, с даками. И в этот раз я воздержался от отношений.

— Так надо, Вендис. Ты должна уйти сейчас. Я не могу остаться с тобой и не могу тебе ничего объяснить. Вендис смотрела на меня как-то по-детски виновато.

— Когда-нибудь ты объяснишь мне все? — спросила она, глотая слезы.

— Когда-нибудь, конечно, — заверил я.

Вендис развернулась и медленно, качаясь, словно пьяная, пошла прочь.

Я сидел, прислонившись к промерзшей стене пещеры, представляя, как спят в своих норах волки, свернувшись клубочком и прижавшись друг к другу, согревая своими телами родичей. И мне тоже следовало бы обратиться в волка и заснуть, греясь собственной шкурой. Но я давно уже так не спал. Все реже я стремлюсь принимать волчье обличье, лишь вынужденное преображение изредка заставляет меня это делать. Я всегда чувствовал свое отличие от людей, теперь я отчуждался и от волков. Окончательно замерзнув, я решил развести огонь. Костер занялся рыжими язычками пламени. Единственное светлое пятно в кромешной темноте невольно приковывало к себе взгляд.

Я смотрел в пламя костра, белое и ослепительное, такое же, как глаза моего Бренна. Пламя словно поглощало меня, манило, затягивало. Огонь, призывающий Землю. Земля, покорная Огню. Что за магия была между Землей и Огнем, между мной и Бренном? Выжженная Земля, навсегда запомнившая пламя, испепелившее ее?

Что-то неуловимое, чего я не мог пока понять, изменилось в Бренне. Его показное дурачество не смогло обмануть меня, он напрасно паясничал, делая вид, что он прежний Бренн, опасно веселый и непримиримый друг. И вглядываясь в магический танец огня, я вспомнил его слова:

«Видишь, что они со мной сделали?» Как я мог не обратить на них внимания тогда, почему не спросил, что за беда приключилась с ним? Кто эти «они», способные причинить горе моему вождю? Почему он хромал, он ведь умер от раны в живот, а после смерти разве мог кто-то нанести ему новую рану? Нелегко, заживо горя, интересоваться чужими проблемами. Но я должен был спросить его. Если бы я задал этот вопрос, может быть, уже этим я смог бы помочь ему. И внезапно я осознал, прочувствовал, словно пророчество, а может быть, разглядел в белом пламени, что этот незаданный мною вопрос породит долгую цепь несчастий, цепь, выкованную из ошибок и людского равнодушия, сковавшую меня и Бренна на долгие года, бесконечные столетия. Незаданный вопрос — результат человеческого эгоизма или просто равнодушия к страданиям других. Что я наделал?