Звероловы схватили мальчишку и подвели ко мне, я успел лишь на мгновение увидеть его испачканное личико и голубые глаза. Звероловы привязали нас к столбу, спиной друг к другу. Один из них, свирепо усмехаясь, поднес факел. Огонь лениво занялся и пополз по хворосту наверх к моим ногам. Как коварна ты, Бледная Госпожа! Но отчаянный страх перед мукой заставил меня молиться другим богам. И я позвал Бренна: вождь, приди, приди!

Я знал, что должен что-то сказать Волчонку, что-то ободряющее. Я слышал, как тяжело он дышит у меня за спиной, переполненный страхом. Но я так и не нашел слов. Что мог ему сказать самозванец, приведший его за собой на костер?

Снопы искр вырывались в небо, рыжее пламя стояло перед глазами стеной. Я начинал задыхаться. Жар огня опалил лицо. Ноги взорвала нестерпимая боль.

— Где же ты, Бренн, я горю! Волчонок у меня за спиной тихо выл.

— Не опоздай, Бренн, еще немного, и ты уже не успеешь. ре меня, так хоть Волчонка спаси!

— Похоже, ты начинаешь гореть, Волчий Бог! — хрипло выкрикнул Зверолов и, давясь болью, сдавленно захохотал.

Сквозь пламя я видел даков, их лица были растерянны, они смотрели на меня с состраданием и обреченностью. Их ждал тот же конец, что и меня. О, горе мне, я, неумелый воитель, взявший на себя непосильную ношу, накликавший своим самозванством страшные беды на них. И вот печальный итог моих деяний: неудавшийся творец привел свои творения на смертную муку. Я осмелился возродить в них надежду, я посягнул на их веру. Даже смертью своей я не смогу выкупить их жизни. Я видел сквозь пламя перекосившееся лицо Креока, его потухший взгляд, потерявший надежду, глаза Келла и Макку. Белая Волчица закусила губу, тихо плача, ее подруга шептала молитвы.

Неужели все кончится так горько, они умрут, сдерживая крики? Я уверен, никто из них не обратится в волка, чтобы избежать мучительной смерти и дать Звероловам возможность сделать себе еще одного мага-оборотня. Даже Волчонок умирает у меня за спиной, проглотив безмолвный крик. Лишь я услышу его всхлипывания и тихие стоны. Одежда на мне загорелась, я чувствовал пронзительную боль и удушье, я уже торопил время, потеряв надежду на спасение. Скорее бы все закончилось, кожа лопается, невыносимо терпеть.

Эти метания между страхом смерти и готовностью ее принять смирили мой дух. Звероловы хохотали и подбрасывали в огонь новый хворост. Я не заметил, как к хохоту людей добавился еще один голос, холодный и злой, словно карканье ворона. Тот, кто смеялся надо мной, стоял, прижавшись к стене частокола в самом дальнем углу крепости, в тени, отбрасываемой башней. Вот он вышел на свет, бледный и злой" и пошел ко мне, странно прихрамывая, морщась при каждом шаге, словно испытывал сильную боль. Морщился и хохотал. Он прошел мимо людей и волков, никем не замеченный, и встал напротив меня.

— Видишь, что они со мной сделали? — спросил он, поморщившись, и вновь расхохотался.

— Тебя долго не было, мой вождь, — с трудом проговорил я. — Я уже потерял надежду.

— И правильно, — усмехнулся Бренн, — я не из тех, кто подает надежды. С чего ты взял, что я вообще приду?

Сквозь рыжие языки пламени я смотрел в его молочные глаза, подсвеченные огнем. Его, как всегда, перекошенное от злости лицо, кривая усмешка на тонких губах, белые волосы, рассыпанные по плечам… Сколько раз я видел этот ужасный призрак. Только глупец может ждать от него спасения. Я больше не ждал. Пламя сожрет мое тело, и я, свободный и мертвый, сделаю шаг навстречу своему вождю. Его Меч остался лежать где-то в снегу. Что ж, я должен сообщить хозяину, где ему искать свое оружие.

— Я сохранил твой Меч, господин, — сказал я ему. — Он там, в снегу, у стены. Я отомстил за тебя, Бренн, мне и вправду здесь больше нечего делать, теперь я твой.

Внезапно мне отчаянно захотелось умереть и также ходить, словно тень, хохоча и кривляясь, как Бренн. Пережить эти страшные мгновения и навсегда освободиться.

— Ожоги тебя не очень беспокоят? — прогнусавил Бренн, растягивая по обыкновению слова.

В этот момент я осознал, что уже давно не чувствую боли. Веревки сгорели, и мои руки были свободны. Я повернулся к Волчонку. Он стоял, прижавшись к пылающему столбу, зажмурив глаза, и шептал молитвы.

Бренн оглянулся на Звероловов, которые его по-прежнему не замечали, и расхохотался:

— Это надо же, волчий бог! И как ты только докатился до этого, Блейдд? Что за тяга у тебя к огню, а, Волк? Будь добр, в следующий раз, когда надумаешь умирать, выбери какую-нибудь другую стихию, не мою. Утопись, например, или знаешь, лучше всего отравись. Говорят, весьма эффективно отсечение головы, но не знаю, не знаю, что-то с трудом верится, что так можно помереть, — при этих словах Бренн начал судорожно ощупывать свою шею. — Это же смешно, — запричитал он, — чик, и поминай как звали. Нет, нет, это слишком просто, лучше все же отравись.

Бренн бормотал эту околесицу, проходя мимо Звероловов.

— Кстати, ты меня больше не беспокой. Не приду я больше, Блейдд. — Бренн скорчил жалобную гримасу: — Чик, и поминай как звали.

Бренн уже дошел до волков, которые, как и люди, не видели его. Он расхаживал между ними, бесцеремонно оттянул ворот платья у Белой Волчицы и, заглянув туда, одобрительно поцокал.

— Зря я не убил тебя при первой же встрече, Волк. Хотел ведь, а не убил. Зря я не послушался своего инстинкта. Не помню только, что мне тогда помешало. А ведь было за что. — Бренн хитро прищурился и погрозил мне пальцем: — Знаю, знаю, все сплетни, все сплетни. А вот насчет Бешеного Пса, они правы, правы. Я еще при жизни заметил, что у тебя не все в порядке с головой… Гвидион со смеху помрет, когда узнает, как ты на костре… волчий бог… а я спасаю тебя. Нет, он не поверит: я — спасаю тебя! Надо, надо рассказать Гвидиону. Со смеху он, конечно, не помрет, у него для этого недостанет чувства юмора. Я вообще заметил, что зануды вроде него удивительно живучи. Ты, впрочем, тоже редкостная зануда. Вот я, например, так хорошо повеселился, но мало, мало, — Бренн мечтательно возвел к небу свои белые глаза, — так о чем я, а? А, знаю, ты возомнил себя сыном Гвидиона… смело, смело, но сможет ли он оценить эту шутку? Но, возможно, хоть сжалится надо мной ради сына-самозванца?