Мэри отвернулась к стеклянным дверям.

– Зато вид отсюда красивый.

– Раньше он был еще лучше.

Зайдя сзади, он приобнял ее за плечи.

– Но-но, – сказала она.

– Так вы расскажете, что привело вас сюда?

– Два детектива из отдела по расследованию убийств…

– Да, я знаю. Лаббок и Джексон.

– Прибыли допросить меня.

– Допросить о чем?

– О смерти Кении Гоча.

– А с каких это пор детективы из убойного отдела расспрашивают о больных, умерших в хосписе от неизлечимой болезни?

– Кении Гоч умер не от саркомы. Ему перерезали горло.

– Но какого черта кому-то могло понадобиться убивать и без того практически мертвого человека? – воскликнул Свистун, однако это было с его стороны чисто машинальной реакцией. – Чтобы он не исповедался никому ни в чем, что затрагивало бы интересы третьих лиц, – ответил он на собственный вопрос. – Гоч вам в чем-нибудь исповедовался?

– Только в том, что раскаивается в собственной жизни. Ближе к концу ему стало казаться, что СПИД это кара Божья.

– Знакомая песенка! Ее поют все импотенты и старые девы, поджимая губы и сокрушенно качая головами при виде того, как живут другие. А если взглянуть на вещи прямо, нам всем приходится расплачиваться за то, что мы на этом свете живем.

– Вы о первородном грехе?

– Да называйте как хотите. Ну и что Лаббок и Джексон?

– Они начали расспрашивать о вашем друге. О том, как и зачем он туда попал. То есть, в палату. А вам известно, зачем?

– По просьбе родственника покойного Гоча. По просьбе Эба Форстмена.

– А что это была за просьба?

– Гоч исповедался Форстмену кое в чем. Но не до конца. У Риальто есть лицензия частного детектива. Как и у меня. Вот Форстмен и подумал, что, может, профессионалу Кении расскажет больше.

– И как, по-вашему, рассказал?

– Риальто утверждает, что нет.

Он взял ее за плечо и она вздрогнула, словно испугавшись.

Они подошли к дивану и сели.

– И это все, чего хотели от вас детективы?

– Еще они делали намеки.

– Что за намеки?

– Говорили о медицинских работниках, которые помогают безнадежным больным отойти в мир иной.

– Имея в виду вас?

– Меня или кого-нибудь еще из сотрудников хосписа. Но да, конечно, меня. Это-то меня и напугало. Поэтому я к вам и помчалась. Хотя и сама не понимаю, чем вы можете мне помочь.

– Может быть, вы подумали, не помогу, так утешу?

– Может быть, и так.

– Ну, и что с нами происходит? – спросил он.

– Я о таком читала, но мне всегда казалось, что это сказки или, в лучшем случае, такая диковина, что и мечтать не стоит.

– Что именно?

– Я бы не сказала: любовь с первого взгляда. Что-то другое. Моментальная взаимоприязнь.

– И что мы будем с этим делать?

– Правила игры переменились, Свистун. Мы для этого слишком взрослые люди.

Подавшись вперед, она поцеловала его в угол рта. И тут же, прежде чем он успел превратить это в нечто большее, отпрянула.

В первую очередь он постарался избавиться от подворачивающихся им обоим под руку чашек. Дело оказалось сложным, зато руки наконец оказались свободными.

– У меня и постель не прибрана, – сказал он.

– Ты ведь не против презерватива? – спросила она.

В тишине, наступившей после разведки и первого, оказавшегося вполне удачным, сражения, они лежали рядышком на спине, прислушиваясь к стуку собственных сердец и к шуму машин за окном.

– Похоже на звук прибоя, – сказала она.

– Мне тоже так кажется.

– Тебе было хорошо?

– Что?

– Ты мне ничего не сказал.

– А я никогда не говорю и не спрашиваю об этом.

– Даже о том, не слишком ли быстро вертится земля?

– Только если мне кажется, что произошло землетрясение.

А на самом деле Свистуну было так хорошо, тепло и уютно, что хотелось расплакаться.

– Ты помнишь человека из закусочной? – внезапно спросил Свистун.

Он не видел, но отлично представлял себе, как она наморщила лоб, припоминая.

– Помню. Домоправительница из дома Кении Гоча описала именно того человека, которого я видела в закусочной.

– Ну и?

– Ну и что? Хотя погоди-ка. Я поняла. Увидев в закусочной мужчину с черной косичкой и алой ленточкой, я вспомнила, что он попадался мне на глаза и раньше. Но не смогла вспомнить, когда и где.