Шрифт:
– Хорошо.
– Почему вы с ним раздружились? Почему ты послал ему открытку, в которой написал, что тебе страшно?
– Он связался с очень странной публикой.
– Связался еще в то время, когда вы с ним общались?
– Еще раньше. Мне кажется, гораздо раньше. Но я ничего не знал, пока однажды вечером он не пригласил меня отправиться туда вместе с ним.
– Куда это туда?
– Это ресторан, частный клуб или что-то в этом роде, прямо на пляже в колонии Малибу.
– А как называется этот клуб?
– "Люцифер".
– И что в этом клубе так тебя напугало?
– Они там передавали друг другу снимки маленьких детей, занимающихся сексом друг с дружкой и со взрослыми. Там были только мужчины. И вели какие-то сумасшедшие разговоры.
– Насчет чего?
– О дьяволе, и о человеческих жертвоприношениях, и о черной мессе. Все в таком роде. Сначала мне казалось, что все это – в шутку, эдакий, знаете ли, обряд посвящения. Что они меня просто испытывают. Знаете, как, бывает, в закрытых компаниях дурачат и морочат новичков.
– Но они не шутили?
– Мне показалось, что нет.
– И они хотели, чтобы ты вступил в клуб?
– Такое впечатление у меня возникло.
– А Кении Гоч уже состоял в действительных членах?
Мандель замешкался. Ему явно не хотелось обвинять покойного друга и, возможно, любовника в измене. Но в конце концов он сказал:
– Так оно выглядело.
– А после этого с кем-нибудь из тогдашних знакомых ты встречался?
– Туда я больше не вернулся. Мы с Кении разругались на эту тему, когда возвращались в город. Я сказал, что мне не нравится, если меня завлекают в подобную ситуацию.
– Ну, а в тот первый и единственный раз тебя там с кем-нибудь знакомили?
– Там был мужчина с гладкими черными волосами, заплетенными в косичку. Он сказал мне, что его зовут Рааб.
– Помнишь кого-нибудь еще?
– Рыжий тощий мужик, похож на Шалтая-Болтая, имени я не запомнил. Жирный мужик по имени Лестер.
– Просто Лестер?
– Так он представился. Никто не назвал мне своего полного имени. Только так. Часто я даже не понимал, имя это или фамилия. Кроме одного старика. Самого настоящего старика. Кто-то назвал его мистером Кейпом, а сам он уже представился мне как Уолтер.
Канаан дернулся, как будто его укололи в грудь.
– С вами все в порядке? – спросил Мандель.
– Со мной все в порядке, Уильям. С одного раза у «Люцифера» ты запомнил довольно много.
– Все это произвело на меня впечатление.
– Мандель нервно улыбнулся. – И, кроме того, у меня отличная память на имена. Отец всегда говорил, что мне это пригодится, независимо от того, чем я буду заниматься в дальнейшем.
– Твой отец прав. Мне вот, например, это помогает.
Они улыбнулись друг другу.
– Спасибо тебе за то, что рассказал все, что вспомнил.
Мандель, услышав такие слова, залился румянцем.
Канаан собрался было уйти, но затем вернулся.
– И вот что, Уильям. Не стесняйся того, что написал Кении Гочу, что ты его любишь. Не так-то много в этом мире любви, чтобы про нее еще и молчать.
Глава двадцать седьмая
Маленькая церковь Святого Иуды в Ван Нуйсе, католическая миссия в испанском стиле, стояла посреди пустоши на обочине дороге в одноименный аэропорт.
Имелось здесь и другое здание: большой деревянный амбар ярдах в пятидесяти дальше по дороге, а дальше, до самого аэропорта, – только столбы линии электропередачи, вышагивающие длинными ногами в пустоту.
В другом направлении шли приземистые дома и хижины, брошенные легковушки и грузовики, и все та же пустошь.
Свистун подъехал к церкви, запарковался на участке черного асфальта, больше всего похожем на чугунную сковороду.
Ясное небо, без намека на смог, было сущим благословением для тысяч обнаженных тел, купающихся в лучах солнца на пляжах по всему побережью; такие дни – блаженные для большинства жителей Лос-Анджелеса и непривычные для обитателей голливудской панели – оборачивались сущим проклятием здесь, в долине Сан-Фернандо. И если хоть какая-нибудь церковь во всем огромном городе, являющемся одновременно и округом, нуждалась в системе кондиционирования воздуха, то это наверняка была церковь Святого Иуды.
Читальный зал и официальные кабинеты располагались в задней части здания, которое, чтобы попасть туда, надо было обойти снаружи. Когда-то давным-давно кому-то пришло в голову разбить здесь сад с цветочными грядками, но все это с тех пор пришло в полное запустение. Кроме камней, на здешнем песке смогли подняться разве что кактусы. Проходя мимо выкопанной здесь канавы, Свистун увидел, что в ней нет воды, да, строго говоря, она и не была никогда действующей оросительной канавой, а всего лишь артефактом, навевающим утешительные или, может быть, ностальгические чувства. Понятно, у мексиканцев, на законных основаниях или нелегально обживших этот жалкий уголок гигантского мегаполиса. Свистун подумал: интересно, почему это здесь ничего не вышло даже у мексиканцев, славящихся своим умением творить чудеса из кирпича и глины.