* * *

— Вдвоем — не отпущу! — сказал Павлов. — Вы и так с Таджикистаном учудили такое дело, что мне до сих пор икается, как вспомню. Нет, нет и нет! Только не оба. Берите себе в напарники кого хотите, но только не вместе.

— Я поеду, — опередил я Сашку. — Найду себе фотографа и поеду.

— А чего тебя вдруг на Кавказ потянуло? — насторожился редактор.

— Да просто засиделся в Москве. Журналист должен добывать информацию.

— Ну-ну. Какой-то ты чересчур правильный стал. Даже не верится в такие перемены. Смотри у меня. Я тебе поверю. Только чтобы никаких там, понял? — Он погрозил пальцем.

— Понятное дело! — Я поднялся.

Колчин поднялся вместе со мной.

— Да! И у меня еще одна просьба, — бросил я.

— Что еще? — дернулся Павлов.

— Не провожайте меня, Иван Тимофеевич, не надо! — сказал я с наигранной тоской.

— Иди ты! — замахнулся он шутя. — Чтобы каждый день передавал мне репортажи о событиях.

Что такое военный журналист? Человек, который приезжает на фронт и мешает всем работать. Он постоянно лезет с дурацкими вопросами, просит взять его туда, где присутствие гражданского лица, по меньшей мере, сомнительно. Да еще неизвестно, что эта сволочь потом напишет! Выдаст все тайны и раскроет все огневые точки!

Если смотреть глазами военных, то журналист — человек абсолютно никчемный. Оружие в руки он не берет и потому в бою бесполезен. Кроме того, его еще приходится защищать. Журналиста надо кормить, пить с ним водку, рассказывать ему «байки из склепа» и показывать боевые будни, которые по большому счету на хрен никому не нужны. В том числе и самим военным.

Теперь представьте себя зимой в чужом захолустном городе, который объявлен предфронтовой полосой и наводнен под завязку военными, спасателями, чекистами и бог знает кем еще.

Я и мой новый напарник, фотограф Серега Шахов, приехали в Моздок, когда штурм Грозного был в самом разгаре. В штабе группировки всех журналистов посылали подальше по несколько раз на дню. И это стало уже своеобразным видом спорта среди штабных офицеров. И доброй такой традицией.

— Можно на фронт попасть? — спрашивали журналисты.

— Можно, — соглашались военные.

— А как?

— Пишете заявление в военкомат: так и так, прошу принять на контрактную службу в Вооруженные силы. Не успеете и глазом моргнуть, как на передовой окажетесь.

— А по-другому можно?

— Можно и по-другому, — соглашались штабисты. — Едете к Дудаеву, проситесь в ряды сопротивления. Он не откажет. Потом мы вас поймаем и к стенке поставим.

Целыми днями мои собратья слонялись без дела возле многочисленных штабов. Иногда журналисты отлавливали солдатских матерей на интервью, иногда — озабоченных сверх меры военных.

Вместе со всеми помыкавшись по сугробам, на ледяном ветру между штабами, проводами, рядами колючей проволоки и часовыми, я понял, что официальным путем попасть в атакующую армию невозможно.

Несколько раз мы с Сережей подходили к военным колоннам и просили взять нас на войну.

Боевые машины вытягивались в полях на километр. Вокруг кишмя кишели военные и какие-то гражданские дяди с суровыми лицами. Все спешили, что-то грузили, паковали, подзадоривая друг друга матом. Солдаты таскали цинки с патронами и гранатометы. На БМП индевели защитного цвета ПТУРСы. Мы метались от колонны к колонне, но уговорить военных взять нас с собой никак не удавалось.

— Вся техника забита под завязку, — отказывал мягко какой-нибудь очередной капитан или лейтенант, которому воспитание претило сразу и безоговорочно послать нас на хрен.

— Так посадите на броню!

— Ты посмотри, как ты одет. Превратишься в ледышку уже через тридцать минут. На фига нам трупы в колонне?!

Вообще-то военные были правы. Оделись мы легкомысленно, и первая же ночевка в поле оказалась бы для нас смертельной.

После очередных бесполезных попыток куда-либо пристроиться вернулись в город. На военной базе переночевать негде. В палатки не пускали — не положено. Вечером из штабов выгоняли всех посторонних на улицу. С темнотой все передвижение по базе вообще прекращалось. И если у вас нет пропуска, переночевать вы сможете только в камере военной комендатуры, куда вас тотчас загребет патруль.

До Моздока километров пять. Ни такси тебе, ни попуток. Прогулка по морозу и снегу. А в Моздоке? Все места в гостиницах заняты военными, даже в туалете переночевать не дадут. Постоялые дворы тоже заселены военным сословием. И где их искать, эти дворы? Орать, что ли, на улице: кто пригреет журналистов?

Зимой темнеет рано. На Кавказе особенно. Темнота наступает стремительно, словно Господь, не желая видеть все это безобразие, щелкает выключателем. Люди прячутся по домам, улицы пустеют. Обратиться не к кому. Чужой, зимний, унылый, холодный город.