Снегопад усиливался. Катя смертельно устала, но ни за что не призналась бы в этом. Ведь та женщина ходила же! Два года партизанила. Наверное, и ей случалось уставать, но она не сдавала. И как она выдерживала? Главное идти, идти и не падать: если упадешь, уже не встать… Она смотрела на Касимова, на Власова, на Тараса Ильича, – они шли, как будто и не зная, что такое усталость. Власов вдруг спросил:

– Устала?

– Ну вот еще! Нисколечки! – гордо ответила Катя и независимо спросила: – А вы?

Пройдя через силу несколько километров, Катя по чувствовала себя бодрее. Усталость рассосалась, ноги снова двигались легко, без усилий. Ага! Так вот как делала та женщина! Главное – не сдавать!

В темноте ночи они подошли к зимовищу.

– Там кто-то есть, – тихо сказал Касимов. – Слышишь?

Катя ничего не слышала, но Тарас Ильич потянул носом и подтвердил:

– Тянет дымом.

Власов тихо распоряжался. Он и Касимов идут к двери; если закрыто, Касимов выдает себя за охотника. Тарас Ильич и Катя остаются снаружи, с двух сторон домика. Если внутри враг, он может попытаться бежать. Кате было очень обидно – Тараса Ильича поставили у окошка, а ее – около глухой стены, где уже наверняка никто не появится. Разве что подкоп под стену. Но какой там подкоп, когда снег до крыши!

Она стиснула револьвер одеревеневшими от холода пальцами и про себя решила: при первых звуках борьбы внутри домика бежать на помощь. Там увидят, годится она или не годится.

Касимов подергал дверь, постучал и попросил открыть. Его что-то спрашивали, он сказал, что охотник, и удивлялся: «От кого запираетесь, от воров, что ли?» У него был мирный, добродушный голос, без всякого напряжения, без дрожи. «Нет, – подумала Катя, – тут нужен опыт. Я бы никогда не сумела так спокойно держаться!» Человек в хибарке медлил открывать. Касимов начал сердиться:

– Совести в тебе нет, старик, боишься, что ли?

Катя ясно услышала громкий старческий голос:

– Сейчас, сынок, сейчас.

Она вздрогнула от того, что голос показался ей знакомым. Дверь заскрипела. Касимов и Власов вошли в хибарку.

Катя вся сжалась, готовая бежать им на помощь, но в это время она услышала снаружи, за углом хибарки, дикий звериный рев и шум борьбы. Она кинулась туда, еле живая от страха. Она увидела в снегу два сцепившихся тела. Одно из них было Тарасом Ильичом. Снежные вихри взлетали вокруг них. Обезумев от страха и возбуждения, Катя выстрелила в воздух и прыгнула на оба тела, пытаясь понять, кто из них свой, а кто враг. Тарас Ильич по-звериному выл и тяжело сопел; короткие злые слова срывались с его губ. Катя получила сильный удар кулаком в челюсть, снопы искр брызнули из глаз, она мельком подумала: «Вот что значит – искры из глаз сыплются!» – и, навалившись на борющихся, вцепилась в голову противника и всеми силами вдавливала ее в снег.

– Попался, сволочь! Посчитаемся! От меня не уйдешь! – с хрипом бормотал Тарас Ильич.

– Попался, сволочь! – вторила Катя, вдавливая в снег голову обессилевшего и задыхавшегося человека. – От меня не уйдешь!..

От боли, волнения и страха слезы текли по ее разгоряченному лицу, но она их не чувствовала. Противник изловчился и нанес ей второй мучительный удар снизу вверх, в подбородок. Она вскрикнула, последним усилием придавила всем телом голову врага и потеряла сознание.

Она очнулась в хибарке на лежанке. На камельке шипел растапливаемый снег. Касимов аккуратно резал хлеб охотничьим ножом. Кто-то большой и ласковый сидел около Кати и нежно гладил ее по голове холодной рукой. Она покосилась на ласкового человека и с удивлением увидела Власова.

– Молодец, девочка, – сказал он и пошлепал ее по щеке. – Молодец, товарищ! Держала себя – лучше не надо.

Тогда она сразу все вспомнила и приподнялась, чтобы понять, что же произошло. Она увидела на полу двух связанных людей. Одного из них – высокого, худощавого человека в унтах – она видела впервые, но глаза его, полные ненависти, так злобно впились в ее лицо, что она угадала своего противника. Другой, старичок, сидел сгорбившись, опустив глаза, беспомощно шевеля пальцами связанных рук.

– Семен Порфирьевич! – вскрикнула Катя.

– Нет, зачем же, – сказал Власов, – он такой же Семен Порфирьевич, как я. Назовем его Михайловым Иваном Потаповичем. Так будет правильнее.

Старик узнал Катю и не то обрадовался, не то испугался.

– Старик, – сказала Катя, – и туда же, в убийцы!

– Доченька, дочка, – слезливо заговорил старик, – видит бог, ни при чем я здесь. Старик я, верное твое слово. Охотился я. Пришел этот человек – пусти. Ну как же не впустить, не мой же дом, общий… А тут вон какое дело… Ты же меня знаешь, дочка…

– Знаю, – мрачно сказала Катя. – Не прикидывайся. И никакая я тебе не дочка. Каждому бандиту буду я дочкой!

Касимов засмеялся, протянул ей хлеб с маслом.

– Ты наша дочка, – сказал он. – Партизанская. И к тому же с воинским отличием.

Он осторожно коснулся ее челюсти.

– Больно?

– Немножко, – пренебрежительно ответила Катя. Но есть она не могла – рот как будто склеился, а разжимать зубы было очень больно.

Власов делал ей холодные примочки. Как в тумане, плыли перед глазами лица, стены, огонь в камельке.