– Сладко спишь, – хмуро бросил боготур, – а вороги у тебя уже на воротах висят.

– Какие вороги? – захлопал спросонья глазами Буряга, опознавший наконец в боготуре Осташа, который служил сначала гану Горазду, а после переметнулся к Вузлеву.

На Осташа Буряга косился с подозрением. Буквально на днях новоиспеченный боготур был в Берестене и о чем-то сговаривался с Рогволдом. Никаких речей о врагах он тогда не вел. А ныне спохватился, молодой да ранний! Вылез из грязи в князи и помыкает теперь почтенными людьми.

– Не туда пришел, – сказал Буряга. – Ныне городские старейшины назначили наместником Борислава Сухорукого, брата Великого князя Всеволода. Вот к нему и иди.

Осташ в ответ на Бурягины слова, присвистнув, сказал:

– Борислав-то ведь и стоит во главе мятежа.

– Какой еще мятеж?! – рассердился Буряга. – Что ты несешь, боготур?!

– Собственными глазами видел, – поддержал Осташа Сыряй. – Рать идет к Берестеню, не менее трех тысяч человек.

Буряга со сна запамятовал, что сам посылал Сыряя в дозор. От слов боготура можно было, конечно, отмахнуться, но стражнику нет резона обманывать начальника. О Бориславе же Буряга был наслышан, что тот не всегда жил с братом Всеволодом в ладу.

– Ворота городские закрыли? – спросил Буряга.

– Закрыли, – кивнул Сыряй. – Ох и солоно нам придется. В той рати и шалопуги, и хазары, и урсы. А снаряжены они не хуже, чем княжьи мечники.

– Большая сила валит, – подтвердил Осташ, – но не настолько большая, чтобы с наскоку взять город.

Буряга прикинул берестянские силы и тяжело вздохнул. Городская стража насчитывала полсотни человек. В детинце сидело до сотни мечников, а большую часть дружины Рогволд увел с собой. Вся надежда была на ополчение, которое числом не уступит нападающим, коли все гожие обыватели возьмутся за оружие.

– А Усыгины мечники вернулись? – спросил Буряга.

– Вернулись еще раньше нас, – кивнул Сыряй. – Стражникам в воротах они сказали, что никого из чужих не встретили – ни вблизи, ни вдали.

– Глаза у них повылазили, что ли?!

– Может, им те глаза просто замаслили, – усмехнулся Осташ.

Значит, и на Усыгу полагаться нельзя. Человек он в Берестене чужой. Прежде служил Великому князю, но доброго слова не выслужил, сума переметная.

– Прикажи бить в било, – подсказал Осташ Буряге, – созывай городское вече.

– Будет лай, – покачал головой начальник стражи, – если я через голову наместника Борислава ударю сполох.

– Бей, – в тон Осташу потребовал Сыряй. – Враг у ворот, а мы на то и поставлены в сторожа, чтобы предупреждать людей об опасности.

Боготур Осташ был не один, а с дружиной в двенадцать всадников. Нельзя сказать, что дружинники ладно снаряжены, но на вид крепкие. Буряга слегка приободрился. Все-таки не по своей воле он ударил в било, а по требованию боготура, который был ставлен на рубежи Великим князем, а значит, имел право обращаться к народу через головы городских старейшин.

Встревоженные берестяне дружно собрались на городскую площадь. Буряга глазом моргнуть не успел, как лобное место близ детинца было окружено гудящей толпой. Вопросы сыпались на Бурягу со всех сторон, но он хранил молчание, поеживаясь в теплом кожухе не столько от холода, сколько от предчувствия большой свары.

Открылись ворота детинца, и оттуда, в сопровождении пеших мечников, выехал наместник Борислав, которого Буряга вчера вечером оставил совсем в другом месте. Ловок Сухорукий, ничего не скажешь. К вечевому сбору не каждый князь выезжает на коне, многие из уважения к народу идут пешком а этот ведь не князь даже – наместник.

– Зачем собрал вече? – зло крикнул Буряге мечник Усыга. – Мутишь народ попусту.

– Умолкни! – неожиданно рявкнул на Усыгу стоявший рядом с начальником стражи Осташ. – Ты, я вижу, не только глаза пропил, но и совесть. Я, боготур Осташ, собрал вече по праву, данному мне Великим князем и кудесником Велеса, чтобы сказать слово народу.

– Не мешай ему, – бросил ретивому мечнику Сухорукий, – пусть говорит.

Борислав был на удивление спокоен и даже зевнул несколько раз, глядя на разгулявшуюся толпу умными прищуренными глазами. На лобное место он так и не поднялся, остался сидеть в седле, подчеркивая тем самым, что вече затеяно зряшное, а боготур Осташ просто беспутный отрок, не ко времени потревоживший людей. То, о чем молчал Борислав, высказал поднявшийся на лобное место Дробень.

– Как же не собирать вече, если вражья рать у ворот?! – возразил купцу Буряга.

– Путает он все, твой Осташ, – крикнул в толпу Дробень. – Мечники Усыги вернулись поутру из дозора и никого не обнаружили.

– Плохо смотрели, – огрызнулся Буряга. – Мои стражники натолкнулись на чужой стан в десяти верстах от Берестеня. С часу на час рать будет под стенами.

Большого доверия ни к Бориславу, ни к Усыге у берестян не было. Люди они пришлые, и кто знает, что у них на уме. Иное дело Буряга, который не первый год ходит в городских стражниках.