Синцов рассказал, как они остановились на открытом месте на безлесной высотке и как Серпилин вылез покурить, а радистам велел попробовать еще раз поймать немцев. И они поймали, – немцы снова передавали открытым текстом направление, по которому надо выходить из котла.

Задержались на этой высотке всего три минуты. И опять-таки сейчас было ясно, что именно из-за этой задержки все и вышло: не задержись – успели бы проехать то место, где разорвался снаряд.

Синцов рассказывал, и ему одно за другим приходило в голову все то, о чем обычно не думает сколько-нибудь привыкший к войне человек. Потому что, если все время думать об этом, воевать невозможно. Все это приходит в голову только после чьей-то внезапной гибели, когда сопоставляешь все случайности войны со смертью именно этого человека, который из-за сцепления всех предшествующих обстоятельств встретился со своей смертью именно в том месте и в ту минуту.

Хотя во всех этих обстоятельствах, взятых по отдельности, не было ничего особенного, ничего такого, что предвещало бы гибель Серпилина или толкало к ней. Наоборот. Как раз сегодня ездили даже сверхаккуратно.

Захаров, который еще ни разу не перебил Синцова, вдруг спросил:

– Ну, и в самую, в самую-то минуту перед этим что было?

Синцов не сразу понял вопрос; ему казалось, что он уже все объяснил. И вдруг вспомнил то, что почему-то пропускал до этого, – как в последнюю минуту Серпилин повернулся с переднего сиденья к нему с Прокудиным и сказал: «А все-таки, Прокудин, помяни мое слово, и по радиоперехватам и по пленным видно, что в этом мешке, который завязываем, у них все-таки два ядра, два больших штаба идут. И никак не могут соединиться, – мешаем им, не даем…» И приказал Синцову посмотреть по карте – если взять направление, которое дают немцы по радио, от Буды на Матвеевку, куда оно дальше выйдет, по азимуту, на какие населенные пункты.

Синцов развернул карту, стал смотреть, и в этот момент все и произошло…

– Товарищ член Военного совета… – вытянулся перед Захаровым подъехавший и соскочивший с «виллиса» Кирпичников.

Но Захаров только сказал:

– Иди, прощайся, там… – и махнул рукой на палатку.

Кирпичников прошел в операционную, и сразу вслед за этим рявкнула тормозами полуторка – наконец-то прилетел главный хирург армии и тоже потянул руку к козырьку, чтобы доложиться. Но Захаров и ему не дал:

– Прибыли все-таки. Идите там, делайте, что от вас требуется…

И главный хирург, не знавший, что Серпилин уже мертв, и, наверно, понявший эти слова: «Делайте, что от вас требуется» – так, что ему предстоит делать операцию, не пошел, а побежал туда, к палатке.

Захаров вытащил платок из кармана, накрепко, словно хотел что-то содрать с себя, вытер этим платком лицо и круглую седую голову и, все еще продолжая держать платок в руке, задумался. И, вспомнив, что он без фуражки – как снял, так и оставил ее в хирургической, – повернулся к Синцову:

– Фуражка-то там осталась…

Синцов пошел в палатку и, еще раз увидев на столе голое до пояса тело Серпилина, над которым склонился главный хирург армии, что-то говоривший другому хирургу, стал искать, где фуражка. Она лежала под столом; никто и не заметил, как Захаров, сняв, уронил ее.

– Спасибо, – сказал Захаров, когда Синцов принес ему фуражку, но, взяв, не надел, продолжал держать в руке.

Пока Синцов ходил в палатку, вернулся Прокудин, и Захаров расспрашивал его о том, как он связывался по рации.

– Сообщил, не называя: прошу передать Третьему, врачи констатировали состояние смерти.

– А в тот раз, когда радировал, что тяжело ранен, указывал, что Первый?

– спросил Захаров.

– Да.

– Если немцы поймали и сопоставят, могут понять, что командарма у нас убили, – сказал Захаров. И махнул рукой: – А, хотя им теперь не до этого!

– Извините, товарищ член Военного совета, – сказал Прокудин, – сам понимаю. Но… растерялись!

Захаров снова махнул рукой и повернулся навстречу вышедшему из хирургической палатки командиру корпуса:

– Простился?

– Простился.

По лицу Кирпичникова видно было, что он тяжело переживает случившееся. Может быть, еще тяжелее оттого, что все это случилось в полосе его корпуса.

– Ты откуда сюда приехал? – спросил Захаров.

– Из двести второй, с их КП.

– Какая последняя обстановка?

– Последняя обстановка – дивизия сомкнулась своим заходящим флангом с соседом. Еще один мешок завязали, четыре на четыре километра. Но немец не смирился – хочет прорваться. Обстановка острая.

– Ясно, – сказал Захаров. – Я тут главного хирурга послушаю, что скажет. А ты поезжай, не жди, раз обстановка острая. Будем возвращаться к исполнению своих обязанностей.

Сказал, не понять кому – не то Кирпичникову, не то самому себе.

Когда Кирпичников уехал, Захаров повернулся к Прокудину:

– Бронетранспортер здесь оставим, а сами с тобой в штаб армии двумя «виллисами» поедем. Подгоняй их сюда.

Из палатки вышел главный хирург армии в надетом поверх обмундирования халате и белой шапочке на голове. Захаров посмотрел на него, словно недоумевая, зачем он так вырядился, зачем это нужно, когда речь идет уже о мертвом.

– Заключение верное, товарищ член Военного совета, – сказал главный хирург. – Ранение при всех условиях смертельное. Спасти было невозможно. Можем подтвердить это с чистой совестью.