— Да-да, — истово закивал Наваз, поняв, что разговор идет нешуточный.

— Молчи, раздвоенный нос, — сердито прошептал ему Лако.

Арман Ги размышляюще поскреб бороду.

— Выходим на рассвете.

— Куда, куда выходим? — заныли персидские братья.

— В Рас Альхаг.

Даже псарня перестала радовать короля. Раньше, в минуты дурного расположения духа, он отправлялся к своим собакам, рассказывал о своих неудачах и ему казалось, что они понимают его, по-своему, но именно так как надо. К тому же, как всем известно, собаки не предают. Королевские охотничьи звери по праву считались самыми красивыми в этой части суши. То есть, помимо душевного отдохновения, они даровали его величеству и эстетическое наслаждение. Филипп Красивый любил красивое. Во всем. И в отличие, скажем, от своего буйнопомешанного на дорогом цветастом платье брата Карла, одевался одновременно и строго, и дорого. То есть по-королевски.

Именно поэтому, хранитель королевской печати увидев в урочный час его величество не на псарне, а в оранжерее, к тому же облаченным в какое-то немыслимое рубище, пришел в легкое смятение.

Сопутствовал королю в этой странной прогулке Анри Контский, высокоученый монах, с некоторых пор приглашенный ко двору. Он считался прекрасным врачевателем, знал секреты многих корней, трав и минералов. Новое увлечение его величества многим казалось странным, но никому не приходило в голову высказать свое мнение по этому поводу вслух. Даже детям. Впрочем, никого из них давно уже не было в Понтуазе. Всем, кто пожелал удалиться подальше от отцовского крова, Филипп не стал чинить препятствий.

Когда хранитель печати приблизился, Анри Контский, держа в руках продолговатый, весь в волосатых шишках корень, объяснял королю его многочисленные полезные свойства и откровенно любовался этим замысловатым произведением природы. Монах был еще человеком не старым и потому во владении своими чувствами не достиг полного совершенства. Глаза его сверкали, речь сверкала тоже, он был искренне увлечен предметом своего рассказа. Ногаре поймал взгляд короля и успокоился. Все как прежде, слава Богу. Глаза его величества были бездонны и безжизненны. Блистательная речь вдохновенного ученого мужа ничуть не воспламенила Филиппа. Но прерывать ее течение он почему-то не считал нужным. Хранитель печати остановился в сторонке, ожидая окончания естественнонаучного урока.

Наконец, увлеченный монах заметил канцлера и, будучи человеком умным, тут же сообразил, что мешает своим панегириком в честь редкого корня какому-то важному разговору.

— Дела научные не должны мешать течению дел государственных, — так он выразился, откланиваясь.

Филипп кивнул. Он оценил деликатность монаха, но, по большому счету, ему было все равно.

Ногаре приблизился и поклонился. Нужно было с чего-то начать разговор. Поскольку никакого приятного или хотя бы нового известия у него не было, он решил начать с комплимента.

— Признаться, Ваше величество, странно видеть вас в обществе человека, посвятившего себя поиску эликсира здоровья.

— Отчего же, Ногаре?

— Зачем это человеку, который сам по себе является символом всяческого здоровья.

Король даже не досмотрел в сторону хранителя печати и тому показалось, что комплимент его не достиг цели.

— Должен вам заметить, господин канцлер, что жизнь природы организована сложнее, чем мы можем себе представить. И то, что мы считаем лекарством, при определенных условиях легко может превратиться в яд..

— А-а, — протянул хранитель печати, словно действительно впервые слышал эту мудрость. В голове мелькнула мысль, а не решено ли отравить Жака де Молэ. Или, может быть, король ищет вместе с Анри Контским какие-то одурманивающие корни, что развязывают даже языки на которые наложено заклятие железной воли.

— Но пока не об этом, Ногаре.

Хранитель печати подобрался.

— Я весь внимание, ваше величество.

— Сегодня у нас праздник.

— Праздник?

— Вот именно. Сегодня тринадцатое октября.

Ногаре зажмурился от ужаса, как же он сам не подумал об этом!

— Сегодня ровно четыре года как Орден Тамплиеров находится под следствием, четыре года как Великий Магистр этого Ордена сидит в крепости.

— Точно так, Ваше величество.

— Ровно четыре года как вы и ваши люди ищете золото Храма.

Тут ответить было нечего.

Король медленно прошелся вдоль тщательно обработанной грядки.

— Кроме того, господин канцлер, через месяц с небольшим будет три года как Генрих Люксембургский, это косое ничтожество, победил меня в споре за корону Империи.

— Это прискорбно, Ваше величество, но я докладывал еще тогда, что тут не обошлось без происков этой авиньонской лисы, я хотел…

— Что теперь говорить, — король заложил руки за спину и покачался с носка на пятку.

— Говорят он достиг немалых успехов.

— Кто, ваше величество, Генрих?

— Вот именно. Он ведь присоединил к владениям Империи Богемию, там теперь правит его выкормыш.

— Не хочу показаться навязчивым льстецом, но мне кажется, таким образом он просто расширил пределы того наследства, которое вы неизбежно…