— Мы должны вас обыскать! — сказал Тримо, камергер канцлера.

Незнакомец не протестовал. Войдя в дом, он сам снял плащ и отдался на волю опытных и бдительных рук.

— Как ваше имя?

— Это не имеет значения.

Тримо повернулся, чтобы доложить хозяину о визитере, но выяснилось, что Ногаре уже стоит в дверях приемной. Чутье и тут что-то нашептало канцлерскому уху.

— Пропустите его, Тримо.

Гость вошел в кабинет и молча дождался, когда его покинули все, кроме хозяина.

— Слушаю вас.

— У меня есть для вас известие от того, кого вы ждете не первый год.

На лице Ногаре ничего не выразилось, он был прожженным царедворцем и умел владеть собой.

— Этот человек прибыл с востока и его желал бы видеть тот, кто стоит над вами, мессир.

Ногаре потрогал свой подбородок.

— А кто я, вы знаете?

— Нет, и честно говоря, не хотел бы знать.

— А кто вас послал?

— Этого я тоже не знаю. Меня нанял один человек в портовой таверне «Синий бык».

— Как он выглядел?

— Примерно также как я, пока не снял капюшон. Он не хотел, чтобы я видел его лицо.

— Сколько он заплатил?

— Половину. Двадцать ливров. Вторую половину он обещал мне от вас.

Ногаре прошелся по кабинету, кусая тонкие губы.

— Давно он вас нанял?

— Перед самым закатом. Он велел вам еще сказать, что если вы поспешите как только сможете, вы не повредите делу.

— Тримо! — крикнул канцлер и, пока камердинер не появился, сказал гостю:

— Вам придется остаться здесь. До утра, а может быть и до следующего вечера.

Гость кивнул.

— Тот кто меня нанимал, предупредил, что вы именно так и поступите.

Вбежал Тримо.

— Немедленно, слышите? немедленно, поднимайте всех наших людей. Старших ко мне. Я должен буду сказать им несколько слов.

В то время, когда происходил этот разговор, к марсельскому пирсу как раз швартовалось небольшое генуэзское судно. В одном из трюмных помещений, не заполненном грузом и оборудованном для жизни, стоял, заложив руки за спину, Арман Ги. Помещение было убрано роскошно: ковры, серебро, драгоценное дерево, но он ощущал себя здесь пленником, и не только потому, что голова его упиралась в низкий потолок и давило ощущение тесноты. Еще больше он изнывал от одиночества и молчания.

От самого дворца Заххака его сопровождали люди в белых тюрбанах, гулямы правителя езидов. Они не вступали в разговоры с ним, и молчали, когда он сам пытался с ними заговорить. Впрочем, в самом начале своего стремительного возвращения с востока, бывший комтур не нуждался в собеседниках. Беседа с владетелем Скаха произвела на него слишком сильное впечатление. Последний потомок Гуго де Пейна пришел в состояние тихого помешательства. Он мог двигаться, держаться в седле, он цеплялся за переданный ему ларец, но вместе с тем его душа была пропитана глубочайшим безразличием ко всему, что происходило вокруг.

Скачка от гор северной Месопотамии к Средиземноморскому побережью проходила в бешеном темпе. На всем пути имелись лошадиные подставы. Арман Ги скакал в окружении белых тюрбанов на белом жеребце, представляя из себя некоего истукана. В Тире его погрузили на корабль. Здесь он стал понемногу приходить в себя. Мерное покачивание на волнах размягчило ледяную глыбу, стоявшую у него в груди. И тогда он почувствовал, что одинок. Лако и Симона ему так больше и не пришлось увидеть.

Кроме того проснулось естественное желание заглянуть в ларец. Запоры на нем были отнюдь не внушительные и не заковыристые, в любой момент можно было нажать и… Нет, нельзя!

Это заклинание он твердил себе изо дня в день. Ларец этот он почти не выпускал из рук. Спал с ним в обнимку и даже брал с собой в отхожее место, что не упрощало отправление естественных надобностей.

В его ковровую пещеру заходил только прислуживавший ему человек, тоже молчаливый, как каменное изваяние.

Оставалось бывшему комтуру одно — предаваться размышлениям, и он без удержу им предавался.

«Значит вот каково истинное положение дел, — сказал он себе. — Путешествие в поисках старого, благородного тамплиерского идеала привело в объятия невиданного чудища. Можно ли считать такое путешествие достигшим своей цели?»

Все виденное на востоке, не укладывалось в голове Армана Ги. И если бы он не видел этого собственными глазами, он бы продолжал считать то, что ему поведал Симон, обыкновенной сказкой.

Последний потомок Гуго де Пейна притронулся осторожными пальцами к своим глазным яблокам.

Какому богу служит этот Заххак? И что это за бог. Но может быть только внушением истинного, мистического страха можно добиться настоящего поклонения и истинной веры. Кого могут поднять и заставить встрепетать пресные проповеди людей типа Жака де Молэ?