Четвертый день лежал избитый воевода в постели. Ныли спина, ноги, под глазами темнели синяки. Воевода приказал регистратору заготовить пакет с копией манифеста государыни от 29 ноября 1773 года, а когда пакет с печатями был готов, вызвал к себе дворового Перфильку.

— Ну, холоп, — строго, но вместе с тем и милостиво обратился к нему воевода, — пришла пора, сослужи царице-матушке службу…

От пушечной пальбы дрожала воеводская изба. Перфилька при каждом залпе крестился. Воевода не спускал глаз с дворового человека:

— Оседлают тебе доброго коня, отвезешь пакет тому злодею, что из пушек палит.

— Государь ты мой, батюшко, — нежданно-негаданно бухнулся в ноги Перфилька. — Мне эстоль годков перемахнуло, и конь добрый, почитай, разнесет меня, и очи мои слабые — стеряю пакет… Батюшко мой, ежели послать кого помоложе…

На лбу воеводы надулись жилы. Он спустил ноги с постели, строго прикрикнул:

— Наказываю ехать тебе! Никому боле! Слышишь ты, сыч?

Обрядили Перфильку в овчинный тулуп, напялили на ноги теплые пимы и усадили на матерую казачью кобылицу. Солдаты вывели всадника за крепостные ворота, капрал хлопнул кобылицу по крупу, и она понеслась.

Кругом грохотали пушки.

«Осподи, осподи, вот когда конец!.. Не чаял, не гадал», — испуганно думал старик.

Только он спустился в овраг, как его окружили башкиры.

Старик соскочил и стал обнимать их, лез целоваться:

— Слава те осподи, не убили! Жив, целехонек! Веди к вашему енералу!..

Старика привели в деревню Маткину и доложили атаману, что из Челябы прибыл переговорщик.

Атаман сидел в горнице за столом в красном углу, острижен по-казацки, бородка русая, глаза голубые, веселые, смеются.

— Ну как, старче, добрался? Не растресся дорогой? Может, чарку выпьешь?

Совсем растерялся старик, однако с дороги хватить бы неплохо.

— Премного благодарен, — поклонился Перфилька атаману.

Тот мигнул хозяйке, она проворно полезла в ставец, достала оттуда штоф зелья, налила чарку. Огонь побежал по стариковским жилам… «Вот так енерал, сразу видать доброго человека!» — подумал Перфилька и попросил ласково:

— А нельзя ли, хозяюшка, вторую?

Атаман между тем вскрыл пакет, приказал прочитать манифест царицы и густо покраснел:

— Вот как!..

Дело шло к вечеру. Пушки замолчали, пугачевцы отступили на ночлег к деревне Маткиной. Атаман все еще сидел в той самой горнице и диктовал попу Савве ответ челябинскому воеводе. Он был зол, быстр на слова, и гусиное перо в руках писаря трещало от спешки.

Атаман предлагал воеводе сдаться и для этого прислать из Челябы нарочных из знатных персон, обещая отпустить их обратно.

Ответ был готов, вызвали Перфильку. Сытно поевший, захмелевший, он, притопывая, подошел к столу и, заглядывая атаману в глаза, умильно попросил:

— Ваше енеральское степенство, нельзя ли мне, холопу, при ваших солдатах остаться?

— Что, аль хозяйка по душе пришлась? — улыбнулся атаман.

— Все: и баба и то, что холопьев людями тут почитают! Дозвольте…

— Нет, старче, отвези раньше депешу воеводе…

Усадили Перфильку опять на кобылу и погнали к Челябе. У крепостных ворот из-за оснеженного омета выскочили люди в бараньих шапках и стащили Перфильку с коня:

— Хватит, филин, доехал, а нам конь в самый раз!..

— Злодеи, ворюги! — плевался Перфилька. — Ну и пес с вами, коли так, я все равно пешком к енералу вернусь…

Не получив ответа от воеводы, атаман Грязнов с пятью тысячами повстанцев при восьми орудиях повел решительное наступление на Челябу. Пять часов длилась пальба из пушек. Наскоро сколоченные отряды не привыкли к маневрированию. Грязнов на мохнатой башкирской лошади появлялся в разных местах, подбадривая воинство криками, но полевая артиллерия из Челябы без умолку слала ядра, разгоняя нападающих. Однако за все время у повстанцев были убиты только две лошади, народ же оставался цел и невредим.

Хорунжий Невзоров несколько раз добирался до стен Челябы.

— Сдавайтесь! — кричал он. — А то поздно будет! Царь-батюшка шлет помощь!

Его отгоняли ружейным огнем. Дважды раненный, неустрашимый хорунжий продолжал подъезжать под стены и сманивать солдат.

Рекруты, засевшие у заплота, восхищались хорунжим:

— Храбер, бес!

— Видать, за правду на рожон лезет!

— А то с чего бы!

Подпоручик Пушкарев заметил, что рекруты палили свинцом не по хорунжему, а в небо.