Рассказ этот за давностью лет утратил горечь, и Гервасий Васильевич говорил об отце без осуждения, вспоминал о нем с уважением и печалью.

Часам к трем ночи Гервасий Васильевич сам ввел Волкову пантопон и пожелал спокойного сна.

Весь день был в каком-то странном дремотном забытье. Он пробуждался каждый час, когда в палату входила дежурная сестра со шприцем. Да и то ненадолго. Минуты на две, на три. А потом сознание снова уплывало от него, и он уже не слышал ни звуков в коридоре, ни шагов старухи нянечки, позвякивавшей ведром с десятком чистых «уток».

Только один раз, когда старшая сестра хирургического отделения принесла ему не то завтрак, не то обед (Волков этого так и не понял) и стала уговаривать его поесть, он очнулся минут на двадцать.

Есть он не стал, но был благодарен старшей сестре за то, что она его разбудила. Именно в этот момент ему снилось что-то тревожное, мерзкое, а проснуться и открыть глаза не было никаких сил.

Старшая сестра была красивая, яркая женщина лет сорока, с огромным бюстом и могучими ногами. Ее движения сопровождались тихим потрескиванием и шуршанием туго накрахмаленного халата. После каждой фразы она с достоинством закрывала глаза и открывала их только для того, чтобы произнести следующую.

–  Надо есть, Дмитрий Сергеевич, - веско говорила старшая сестра.
– Это необходимо для активной сопротивляемости в общей жизнедеятельности организма. А то мне придется пожаловаться на вас Гервасию Васильевичу.

Волков смотрел на старшую сестру и думал, что где-то за стенами больницы в каком-нибудь новом пятиэтажном доме есть небольшая однокомнатная квартирка с потемневшей от старости гитарой, с многочисленными фотографиями застывших людей, с высокой кроватью, с шелковым ярким покрывалом и огромным зеркальным шкафом. И живет в этой квартире старшая сестра - одинокая чистюля, наверное, бывший санинструктор роты. Дома, снимая шуршащий халат, она начинает говорить нормальным бабским языком, без всякой там «активной сопротивляемости» и «общей жизнедеятельности». Стряпает, стирает, пишет письма дальним родственникам, а поздно вечером принимает у себя многодетную соседку по лестничной площадке. Они выпивают бутылку портвейна, старшая сестра снимает со стены гитару и поет всхлипывающей соседке «про улыбку твою и глаза»… А соседка ругает детей, проклинает мужа и говорит о том, насколько старшей сестре жить легче. И старшая сестра привычно соглашается с ней, а оставшись одна, долго разглядывает в зеркале свое стареющее красивое лицо и плачет от одиночества и жалости к себе…

–  Вы никогда не были санинструктором роты?
– неожиданно спросил Волков.

–  Нет, - ответила старшая сестра и покраснела. Я была санинструктором батальона…

Часам к пяти пришел Гервасий Васильевич. Он осторожно присел на кровать Волкова, помолчал немного, потер пальцами глаза под очками и спросил:

–  Ну что, брат Дима?.. Скучаешь?

–  Я почти весь день дремал, - ответил Волков.

–  Очень хорошо, - сказал Гервасий Васильевич.
– Просто прекрасно. Давай я тебя посмотрю немного…

–  Посмотрите.

–  Только сразу договоримся: никаких героических актов. Там, где больно, говори «больно». Мне это очень важно. Понял?

–  М-гу.

И пальцы Гервасия Васильевича осторожно стали скользить по левому плечу Волкова. Где-то задержались, мягко ощупывали какое-то место и продолжали скользить дальше, к локтю. Потом снова возвращались назад и еще медленнее проходили путь, уже однажды пройденный.

–  Больно?

–  Да.

–  Очень?

–  Очень.

–  А здесь?

–  Нет.

–  Совсем не больно?

–  Совсем.

–  М-да…

–  Что, плохо?
– спросил Волков.

–  Да нет… Ничего особенного.
– Гервасий Васильевич вынул пачку «Казбека» и стал разминать папиросу, глядя в упор на Волкова.

–  А мне можно курить?
– спросил Волков.

Гервасий Васильевич подумал и с деланным равнодушием сказал:

–  Кури.

Он размял папиросу и сунул ее в рот Волкову. Затем оглянулся на дверь и чиркнул спичку.

Волков прикурил и улыбнулся.

–  Ты мне поулыбайся, - сказал Гервасий Васильевич.
– Придет старшая сестра - не до улыбок будет… И мне и тебе влетит…

Он разогнал дым рукой и еще раз оглянулся на дверь.

–  Не влетит - она в вас влюблена, - сказал Волков и закашлялся.

–  Это у тебя от температуры, - презрительно сказал Гервасий Васильевич.
– Так и называется: температурный бред.

–  Влюблена… Чтоб мне сдохнуть!
– рассмеялся Волков.

–  Ни в коем случае!
– испугался Гервасий Васильевич.- Ты мне все показатели по отделению испортишь!

–  А у вас разве смертельные исходы не планируются?
– спросил Волков.

–  Прекрати сейчас же, - рассердился Гервасий Васильевич.
– А то заберу папиросы и уйду…

–  Нет, правда, - зло сказал Волков.
– Вроде как усушка, утруска. В винно-водочных отделах даже специально несколько бутылок лишних полагается - «на бой посуды»!

–  Ты пьешь?

–  Пью.

–  Много?
– Гервасий Васильевич с интересом посмотрел на Волкова.

–  Нормально… Как все. Гервасий Васильевич, я знаю, о чем вы думаете!